ЧАСТЬ 4

— Кто получатель? — спросил я.

Женщина на другом конце линии назвала имя.

— Мануэль Рамирес.

У меня перехватило дыхание.

Мануэль был моим отцом.

Он умер семь лет назад.

— Это невозможно, — прошептал я.

— Именно поэтому мы заблокировали дальнейшие операции. Но человек, предъявивший доверенность, уже направляется к вашей тёще.

Я посмотрел на Рамона.

— Нам нужно в город.

— У ворот полиция.

— Тогда выйдем через старый канал.

Мы выбрались через заднее окно мастерской, перепачкались в масле и побежали вдоль ограды. На дороге нас ждал адвокат Серхио Вега — невысокий мужчина с мокрыми волосами и папкой, прижатой к груди.

— Я получил запись, — сказал он. — И передал копию в прокуратуру.

— Они уже едут за моей дочерью.

— Поэтому сначала заберём Валерию. Но запомни: теперь ты не убегаешь. Ты фиксируешь каждое слово и каждое действие.

В машине телефон снова зазвонил.

Тереса.

Я включил громкую связь.

— Где ты? — спросила она.

— Еду к твоей матери.

— Не делай этого.

— Почему?

— Потому что человек, который приедет за Валерией, не знает, что ты всё увидел.

— Ты знала, что он существует?

— Я знала только имя.

— Имя моего умершего отца?

Тереса замолчала.

Серхио посмотрел на меня и жестом показал не перебивать.

— Кто такой Мануэль Рамирес? — спросил я.

— Я не знаю.

— Но ты перевела ему деньги.

— Я не переводила. Оскар сказал, что это нужно для сделки.

— А электронный ключ?

— Он был у меня.

— И подпись моя?

— Да.

Голос Тересы дрогнул.

— Но я не думала, что они подставят тебя. Оскар сказал, что мы просто закроем банковскую дыру и уедем. Я хотела забрать Валерию и начать всё заново.

Я сжал кулаки.

— Ты хотела начать заново, оставив меня в тюрьме?

Она не ответила.

Дом её матери стоял на тихой улице за рынком. Мы подъехали в тот момент, когда к воротам остановился белый фургон.

Из него вышел мужчина лет пятидесяти. Он был похож на моего отца не лицом, а походкой: чуть наклонённые плечи, осторожный шаг, привычка держать левую руку в кармане.

Рядом с ним стояла Тереса.

Я вышел из машины.

— Где Валерия?

Тереса резко повернулась.

— Хавьер, не подходи.

— Где моя дочь?

Из дома выбежала Валерия и бросилась ко мне. Я успел подхватить её, прежде чем она споткнулась о порог.

— Папа, я знала, что ты придёшь.

Я прижал её к себе.

Мужчина у фургона достал папку.

— Хавьер Рамирес?

— Да.

— Меня зовут Рауль Салас. Я представляю наследственный фонд Мануэля Рамиреса.

Серхио шагнул вперёд.

— Покажите документы.

Рауль протянул ему удостоверение и нотариальную доверенность.

— Ваш отец оставил распоряжение, которое должно было вступить в силу после его смерти. Но в нём указано: если Хавьеру будет предъявлено уголовное обвинение на основании поддельных материалов, все активы фонда переходят под независимое управление, а записи передаются следствию.

Я смотрел на него, не понимая.

— Почему отец ничего мне не сказал?

— Потому что не доверял человеку, который много лет пытался получить доступ к его компании.

Рауль повернулся к Тересе.

— Оскар Мендоса уже звонил вам семь раз. Он требует вернуть ключ и уничтожить копии.

Тереса побледнела.

Её телефон зазвонил тут же.

На экране высветилось имя Оскара.

— Ответь, — сказал Серхио.

— Зачем?

— Потому что теперь он сам расскажет всё.

Тереса нажала кнопку ответа.

— Где ты? — раздался голос Оскара.

— У матери.

— Ты должна была забрать девочку и уехать. Хавьер уже объявлен подозреваемым. Если он появится, скажи, что он угрожал тебе.

Я смотрел на Тересу, а она — на меня.

— Он здесь, — сказала она.

На том конце повисла тишина.

— Что?

— Хавьер здесь. И его адвокат тоже.

— Убери его от телефона!

— Он всё слышит.

Оскар заговорил быстрее:

— Тереса, ты обещала, что подпишешь признание. Ты обещала, что скажешь, будто он заставил тебя украсть деньги.

Её лицо стало белым.

— Я ничего тебе не обещала.

— Ты подписала документы.

— Под твоим давлением.

— Ты сама выбрала это.

Серхио поднял палец, показывая, что запись идёт.

Оскар продолжал кричать, не понимая, что впервые слышит собственные слова не в пустом кабинете, а в присутствии тех, кого пытался уничтожить.

— Если ты заговоришь, я уничтожу тебя вместе с ним!

— Ты уже уничтожил всё, — ответила Тереса.

— Думаешь, он простит тебя?

Я забрал у неё телефон.

— Мне не нужно её прощать, Оскар. Мне нужно, чтобы ты больше не мог причинить вред Валерии.

— Ты ничего не докажешь.

— Докажу. Рамон сохранил запись со склада. Банк заблокировал перевод. А сейчас ты сам признался в подделке документов.

В трубке послышалось тяжёлое дыхание.

Потом связь оборвалась.

Через двадцать минут у дома остановились две полицейские машины. Оскар приехал туда сам — наверное, хотел вернуть контроль, отнять телефон или заставить Тересу молчать. Но увидел камеры, адвоката и Рауля Саласа.

Он попытался уйти.

Его остановили у ворот.

Тереса не сопротивлялась, когда у неё попросили телефон и документы. Она только смотрела на меня, пока я держал Валерию за руку.

— Хавьер, — сказала она, — я не хотела, чтобы всё так получилось.

— Но ты сделала всё, чтобы получилось именно так.

— Я думала, что у нас нет выхода.

— Выход был. Ты могла сказать правду.

Она заплакала.

Я не чувствовал торжества.

Только усталость.

На следующий день следователи подтвердили: четыре бочки вывезли по поддельным накладным, а на складе использовали копию моего пропуска. Камера из нашей кухни показала, что куртку вынесли из дома после того, как Тереса получила от Оскара инструкции. Мой электронный ключ к банковскому счёту хранился в её телефоне, а перевод на имя умершего отца был частью схемы по сокрытию денег.

Рауль объяснил мне, что мой отец заранее создал фонд для помощи рабочим своей компании. Он не оставил мне богатство в привычном смысле. Он оставил инструкции, документы и право защитить свою семью, если кто-то попытается использовать моё имя.

Самым тяжёлым оказался не разговор с полицией.

Самым тяжёлым было войти домой.

В прачечной всё осталось как в ту ночь. На краю машины лежала жёлтая заколка Валерии. В барабане — забытая отцовская куртка, выстиранная дочерью вручную, потому что она боялась, что её выбросят.

Я достал её и провёл пальцами по мокрой ткани.

В кармане нашёлся старый металлический жетон с выцарапанными инициалами отца. Я носил его там много лет и даже не помнил, как он оказался внутри.

Валерия стояла в дверях.

— Папа, теперь мы точно никуда не уедем?

Я присел перед ней.

— Уедем, если сами захотим. Но никто больше не будет решать за нас.

— А мама?

Я не стал лгать.

— Мама должна ответить за свои решения. Это не значит, что мы перестанем её любить. Это значит, что любовь больше не будет оправдывать страх.

Через три недели мы переехали в небольшой дом в Тепике. Там пахло дождём, свежей краской и горячими лепёшками из лавки на углу. Я устроился мастером по проверке оборудования на небольшое производство. Работал днём и впервые за много лет возвращался домой до заката.

Валерия записалась в кружок рисования. Она нарисовала наш новый дом, себя, меня и большое жёлтое солнце над крышей.

На рисунке не было Тересы.

Я спросил, хочет ли она добавить её.

Дочь подумала и покачала головой.

— Когда она сама поймёт, где её место, тогда добавлю.

Я не стал спорить.

По вечерам мы вместе стирали одежду. Валерия больше не делала это тайком. Она включала свет, сортировала вещи и каждый раз проверяла карманы.

Иногда она оставляла там маленькие бумажные записки: «Папа, не забудь поесть» или «Сегодня ты выглядишь уставшим».

Однажды в ноябре пришло письмо от Тересы. Она писала, что признала часть обвинений, что Оскар пытался переложить всю вину на неё и что ей разрешили один короткий звонок.

Я долго смотрел на конверт.

Потом позвонил.

— Хавьер, — сказала она, — я понимаю, если ты не хочешь меня слышать.

— Я слышу.

— Я скучаю по Валерии.

— Она тоже скучает. Но ей нужно время.

— А тебе?

Я посмотрел на кухонное окно. За ним шёл первый снег — редкий, почти невидимый, он таял на тёмных листьях.

— Мне больше не нужно возвращаться туда, где меня постоянно заставляли бояться.

Тереса плакала молча.

— Можно я когда-нибудь вернусь к вам?

Я закрыл глаза.