ЧАСТЬ 4
…Я не ответила Воссу сразу.
В палатке пахло йодом, мокрой шерстью и перегретым металлом.
— Марло, — повторил он по рации. — Ты слышишь?
— Слышу.
— Тогда выходи.
— Нет.
На другом конце повисла тишина.
— Ты хочешь, чтобы твой отец умер?
— Нет. Я хочу, чтобы ты поверил, будто всё ещё управляешь этой операцией.
Елена едва заметно улыбнулась.
Грейди прижал ладонь к моей повязке.
— Ты истекаешь кровью.
— Значит, нужно торопиться.
Мы спустились через люк в узкий технический тоннель. Каждый шаг отдавался в боку раскалённым железом. На лестнице я потеряла равновесие, и Грейди подхватил меня.
— Я могу нести вас.
— Если понесёте, будете отстреливаться одной рукой.
— Не спорьте с медиком.
— Я сама медик.
— Тогда знайте, насколько плохи ваши шансы.
— Знаю.
Мы выбрались за двести метров от лагеря. Там нас ждала машина Елены, укрытая брезентом и снегом.
Рация снова зашипела.
— Майор Восс, — сказала Елена, — я полковник Рид. У меня копия записи.
— У вас ничего нет.
— У меня есть запись вашего приказа, координаты платежей и показания четырнадцати бойцов.
— Вы понятия не имеете, с кем говорите.
— Теперь имею.
Восс отключился.
Через минуту телефоны в машине начали звонить одновременно. Один за другим срывались его люди. Кто-то требовал инструкции, кто-то сообщал, что внешний периметр уже занят военной полицией, кто-то просто молчал.
Восс попытался вернуть контроль.
Он отправил приказ уничтожить лагерь.
Но приказ ушёл не его группе.
Елена заранее заменила частоту.
Мы добрались до карьера через сорок минут. У старого бетонного здания стояли двое охранников. Грейди остался в машине, а я и Елена пошли через снег.
Дверь открылась после третьего выстрела.
Внутри, за металлической решёткой, сидел Холт.
Он был худее, чем на фотографии. Волосы почти полностью поседели. Но когда увидел меня, поднялся так быстро, что ударился плечом о стену.
— Марло?
Я подошла к решётке.
— Ты всегда говорил, что нужно смотреть на ветер.
— А ты всегда делала наоборот.
Я рассмеялась и заплакала одновременно.
— Я думала, ты погиб.
— Я тоже. Первые два года.
Елена открыла замок.
Отец вышел и коснулся моего лица.
— Ты ранена.
— Это длинная история.
— Я видел, как ты стреляешь. Обычно ты не оставляешь историй.
Мы обнялись.
Коротко.
Крепко.
Так обнимают тех, кого уже однажды похоронили.
В этот момент в коридоре появился Восс. На нём больше не было чистых ботинок. Снег таял на его брюках, лицо стало серым.
— Вы не понимаете, что делаете, — сказал он.
Елена подняла запись.
— Мы понимаем ровно то, что вы сказали.
— Это подделка.
Я подошла к проигрывателю, который Елена держала в руке.
— Тогда послушайте.
Запись включилась.
В пустом бетонном коридоре прозвучал его собственный голос:
«Группа входит в долину. Поддержку не давать».
Восс замер.
«После операции объявите Синклер погибшей».
Он посмотрел на меня.
— Я говорил это в другом контексте.
— В каком? — спросила я. — В контексте четырнадцати тел?
— Они были расходным материалом.
Эти слова он произнёс сам.
Громко.
Чётко.
И впервые услышал их не изнутри собственного голоса, а со стороны.
Его рука дрогнула.
За спиной Елены появились сотрудники военной полиции.
— Майор Эдриан Восс, вы задержаны по подозрению в организации убийства, незаконной передаче военных сведений и похищении Холта Синклера, — сказал старший офицер.
Восс посмотрел на отца.
— Ты всё разрушил.
Холт ответил спокойно:
— Нет. Я просто перестал молчать.
Через два часа нам сообщили, что четырнадцать бойцов капитана Рида официально подтвердили мои показания. Их свидетельства совпали во всех деталях. Восс пытался давить на них, обещал защиту, угрожал семьями, но запись уже разошлась по инстанциям, а копии находились у людей, которым он не мог приказать молчать.
Мой дом у Флэтхед тоже не сгорел.
В подвале, под третьей ступенью, отец спрятал металлическую коробку с документами. Восс действительно отправил туда людей, но Елена успела вызвать местную полицию. В коробке лежали журналы платежей, фотографии встреч и письмо, которое отец написал мне пятнадцать лет назад.
Я прочитала его только через неделю.
«Я ушёл не потому, что не любил тебя. Я ушёл, потому что рядом со мной тебя бы убили. Но если однажды ты всё-таки найдёшь меня, знай: я каждый день выбирал возвращение».
После освобождения отца больница не разрешала мне вставать без помощи. Грейди приходил по утрам, ставил на подоконник кружку с горьким кофе и проверял швы.
— Вы спасли четырнадцать человек, — сказал он однажды.
— А вы спасли меня.
— Это моя работа.
— Нет. Это был ваш выбор.
Он ничего не ответил, только поправил одеяло.
Через три недели я впервые вошла в комнату, где раньше спала подростком.
На стене всё ещё висела мишень с моим первым попаданием. Пуля ушла левее центра, и отец так и не позволил мне заменить лист.
На полке стояла пустая стеклянная банка из-под варенья. В ней я когда-то хранила гильзы.
Одна гильза осталась.
Я взяла её и положила рядом с латунным компасом.
Руки у меня дрожали.
Не от страха.
От того, что теперь мне не нужно было держать оружие, чтобы чувствовать себя в безопасности.
Через два месяца я переехала в небольшой город у озера и начала работать инструктором по первой помощи для горных проводников. Я учила людей останавливаться, когда у них темнеет в глазах, правильно перевязывать рану и не бросать того, кто отстал.
Отец поселился неподалёку.
Он долго не мог спать в закрытой комнате. Я оставляла для него дверь приоткрытой и ставила на кухне чайник ровно в шесть утра.
Мы не пытались вернуть пятнадцать потерянных лет.
Нельзя вернуть то, что уже случилось.
Но можно прожить следующие дни честно.
По воскресеньям мы ходили к воде. Отец приносил старые блины, которые всё ещё умудрялся сжигать. Я смеялась над ним, а он делал вид, что не замечает.
Однажды зимой соседский мальчик по имени Ной принёс мне рисунок. На нём были две фигуры у озера, кривое солнце и маленький круг с лучами.
— Это компас, — объяснил он.
— У него есть стрелка?
Ной покачал головой.
— Нет. Ты сама знаешь, куда идти.
Я прикрепила рисунок к холодильнику.
Через месяц пришло письмо от адвоката Восса. Он предлагал сделку: молчание в обмен на деньги и обещание не упоминать моё имя в материалах дела.
Я позвонила ему.
— Передайте майору, что я не буду подписывать.
— Вы уверены? Это может изменить вашу жизнь.
— Она уже изменилась.
— Он утверждает, что защищал страну.
— Тогда пусть объяснит это суду.
— Вы не хотите его простить?
Я посмотрела на фотографию отца у окна.
— Простить — не значит снова открыть дверь.
После этого Восс больше не писал.
Суд начался весной. Я дала показания один раз и больше не следила за новостями. Мне не нужно было слышать, как его называют преступником. Я уже знала, что он сделал.
Приговор вынесли через четыре месяца.
Отец спросил, хочу ли я пойти.
— Нет.
— Почему?
— Потому что моя жизнь не должна заканчиваться там, где закончилась его власть.
В тот вечер выпал первый снег.
Я вышла на крыльцо, достала из кармана латунный компас без стрелки и положила его на ладонь. Металл уже не казался холодным. За домом темнело озеро, в окнах горел тёплый свет, а из кухни доносился голос отца, который снова спорил с блинами.
Я посмотрела на старый компас.
Он не показывал дорогу.
Он напоминал, что дорогу выбираю я.
И впервые мне не нужно было никуда убегать.
Пропустили начало?
