ЧАСТЬ 4
— Он понимает, что теряет всё, — сказала Валерия, — поэтому теперь будет действовать не как отец, а как человек, которому нечего терять.
Она сразу позвонила следователю.
Через десять минут в квартире уже были двое полицейских. Один осматривал замок, второй фотографировал ручку двери, на которой действительно осталась царапина от металлического брелока.
Я смотрела на свой деревянный кактус и не могла поверить, что Рохелио успел забрать его из моей сумки, пока мы были в кабинете нотариуса.
— Он хотел, чтобы мы поняли: он может войти куда угодно, — сказал Даниэль.
— Нет, — ответила Валерия. — Он хотел, чтобы вы испугались и начали ошибаться.
Марьяна стояла у окна. На улице мигали фары машин, и свет полосами проходил по её лицу.
— Я поеду к нему, — сказала она.
— Нет, — одновременно произнесли мы с Даниэлем.
Она повернулась.
— Тогда он будет давить на нас бесконечно.
— Не будет, — сказала Валерия. — Мы сами выберем место встречи. И там будут камеры.
Рохелио позвонил в половине одиннадцатого вечера.
— Ты получила сообщение? — спросил он.
— Получила.
— Приезжай в мой офис. Одна.
— Сначала скажи, где деньги мамы.
Он коротко рассмеялся.
— Ты всё ещё думаешь, что я обязан тебе объясняться?
— Нет. Теперь объясняться будешь следователю.
На другом конце линии наступила тишина.
— Марьяна, ты не понимаешь, что делаешь. Даниэль подставил тебя. Тереса хочет забрать всё, что принадлежит нашей семье.
— Ты сам говорил, что семья должна доверять друг другу.
— Я говорил, что семья должна слушаться.
Он произнёс это почти спокойно.
И тогда мы услышали собственную запись в ответ. Валерия включила громкую связь так, чтобы Рохелио не понял, откуда доносится звук.
Из динамика прозвучал его голос:
— Если он начнёт сопротивляться, я найду способ сделать так, чтобы жена сама от него ушла. После первого удара он станет тихим.
Рохелио замолчал.
Впервые он услышал себя со стороны.
Не уверенного отца. Не строгого руководителя. Не человека, который «просто воспитывал». Голос звучал низко, зло и буднично, словно речь шла о сломанном стуле.
— Это вырвано из контекста, — сказал он.
— Какого контекста? — спросила Марьяна.
— Я хотел защитить тебя.
— От мужа, которого ты сам бил?
— Он забирал тебя у меня.
— Я не вещь, папа.
На записи снова прозвучал его смех.
Рохелио отключился.
Через час его адвокат позвонил Валерии. Это был тот самый человек, который много лет составлял для Саласаров договоры. Мы слышали его голос по громкой связи.
— Господин Саласар просит подготовить заявление о краже документов и попытке шантажа.
— Вы видели доказательства? — спросила Валерия.
— Я представляю его интересы.
— Тогда посмотрите на дату доверенности, на заключение нотариуса и на банковские переводы.
— Я не обязан обсуждать это с вами.
— Обязаны, если подписывали часть этих бумаг.
На линии стало тихо.
— Я прекращаю наше сотрудничество, — сказал адвокат. — Сегодня же.
Рохелио снова попытался вернуть контроль. Он звонил Марьяне, Даниэлю, Роберто, даже мне. Оставлял голосовые сообщения, в которых сначала угрожал, потом плакал, потом обещал всё исправить.
— Тереса, вы мать, — говорил он. — Вы должны понять, что мужчины иногда срываются.
Я ответила один раз:
— Мужчины иногда срываются. Но только трусы годами называют это любовью.
На следующий день следователь пригласил нас в отделение. Там Рохелио сидел за стеклом переговорной, без пиджака, с растрёпанными волосами. Его перстень лежал на столе рядом с телефоном.
Марьяна вошла первой.
— Ты украл деньги мамы, подделал мою подпись и сделал Даниэля поручителем по чужому долгу.
— Я всё верну.
— Когда?
— Дай мне время.
— Ты забирал моё время пять лет.
Он посмотрел на неё так, будто впервые увидел взрослую женщину.
— Я твой отец.
— Именно поэтому я так долго тебе верила.
Рохелио опустил голову.
После проверки счетов выяснилось, что почти все деньги Елены ушли в строительство загородного комплекса. Часть средств он переводил через фирмы-пустышки, а остаток хранил на счёте, оформленном на двоюродного брата. Но документы из коробки позволили проследить каждый перевод.
Даниэля освободили от поручительства. Его имя убрали из дела. Рохелио предъявили обвинения в мошенничестве, подделке документов, угрозах и нанесении побоев.
Я не присутствовала на каждом заседании. Не хотела видеть, как он пытается превратить свою вину в спектакль о преданном отце.
Но однажды мне позвонила Марьяна.
— Он признал, что ударил Даниэля.
— Почему?
— Сказал, что устал притворяться.
Мне не стало легче.
Потому что справедливость не возвращает человеку дни, проведённые в страхе. Она только перестаёт позволять виновному называть страх любовью.
В квартире Даниэля тем временем стало пусто. Марьяна собрала вещи отца, которые годами лежали в их шкафах: старые рубашки, папки, фотографии, коробку с ключами. Она оставила только одну фотографию Елены.
На ней Елена смеялась у моря, придерживая ладонью широкополую шляпу.
— Мама хотела, чтобы я жила, — сказала Марьяна. — А я всё это время доказывала отцу, что достойна жить.
Даниэль вынес коробки на лестничную площадку. Деревянный кактус лежал у меня в ладони. На его боку появилась новая трещина.
— Ты его выбросишь? — спросил Даниэль.
— Нет.
— Почему?
— Потому что ты сделал его для меня, когда ещё не знал, что взрослым иногда приходится защищать тех, кого любят.
Он улыбнулся.
— Я думал, он просто кривой.
— Он и кривой тоже.
Мы впервые засмеялись за много недель.
Прошло четыре месяца.
Суд назначил Рохелио наказание и обязал его вернуть деньги Марьяне. Его строительная компания закрылась, а имущество продали, чтобы покрыть долг. Он больше не мог приближаться к Даниэлю и Марьяне.
Я не праздновала его падение.
Я просто перестала удерживать его от последствий.
Даниэль нашёл новую работу в архитектурном бюро. Теперь он сам выбирал проекты и не вздрагивал от каждого телефонного звонка. Марьяна начала учиться на курсах реставрации и сняла небольшую мастерскую возле парка Чапультепек.
По субботам я приезжала к ним с пирогом. В мастерской пахло деревом, льняным маслом и кофе. Марьяна красила старую раму, а Даниэль чинил полку, которую Рохелио когда-то сломал в приступе ярости.
— Мама, — спросил однажды Даниэль, — ты всё ещё просыпаешься от звонка телефона?
Я хотела ответить «нет», но он слишком хорошо меня знал.
— Иногда.
— А теперь?
— Теперь я смотрю на экран и сама решаю, отвечать или нет.
Он кивнул.
— Это и есть свобода?
Я посмотрела, как за окном падает первый снег. В Мехико он случался редко, таял на подоконнике почти сразу и оставлял после себя прозрачные капли.
— Наверное, — сказала я. — Свобода начинается с того, что ты больше не объясняешь человеку, почему тебе больно.
Через неделю пришло последнее сообщение от Рохелио.
«Я изменился. Дай мне увидеть Марьяну. Мы можем начать сначала».
Я показала его Марьяне.
Она долго смотрела на экран, потом спокойно сказала:
— Передай ему, что начало уже было. Теперь у нас другая жизнь.
Рохелио звонил ещё дважды. Я не отвечала. Не потому, что хотела наказать его молчанием, а потому, что наконец поняла: чужое раскаяние не является моей обязанностью.
В тот вечер я положила деревянный кактус на полку у окна. Даниэль когда-то покрасил его в зелёный цвет, но краска почти сошла. На боку осталась трещина, а один угол был обломан.
Я провела пальцем по шероховатому дереву.
Он всё ещё был колючим.
Только теперь мне уже не нужно было, чтобы он защищал меня.
Пропустили начало?
