ЧАСТЬ 4

Я не поехала одна.

В шесть утра у больницы уже стоял Андрей, небритый, в той же куртке, в которой приехал ночью. Лиза держала два стакана кофе и выглядела так, будто не спала вообще.

— Ты уверена? — спросил Андрей.

— Нет.

— Тогда зачем едешь?

Я посмотрела на дверь палаты, за которой Дима получал лекарство.

— Потому что он слишком долго решал за всех. Теперь хотя бы один раз решение приму я.

Мы вызвали такси и поехали на старую дачу. Дорога заняла сорок минут. За окнами тянулись мокрые поля, голые сады и редкие дома с дымом над крышами.

Дача встретила нас скрипом калитки. Дом стоял закрытый, но дверь не была заперта.

На кухонном столе лежал конверт.

Не серый. Кремовый, с круглой печатью нотариуса.

Лиза остановилась.

— Может, не надо?

Я вспомнила, как ночью Дима сказал: «Они не должны узнать раньше тебя». И впервые поняла, что он говорил не только о болезни.

Я вскрыла конверт.

Внутри лежал договор дарения дачи, оформленный на нашу дочь Лизу, и ещё один лист — заявление о продаже дома, подписанное Димой за неделю до госпитализации.

— Он хотел продать дачу? — спросил Андрей.

— Нет, — сказала я. — Он хотел отдать её Лизе.

На обратной стороне лежала записка.

«Лиза, ты всегда говорила, что хочешь место, где можно выращивать цветы. Возьми этот дом. Только не превращай его в музей моей болезни».

Дочь прижала ладонь ко рту.

— Он думал, что умрёт.

— Он думал, что должен всё закончить до того, как мы успеем его остановить, — ответила я.

Телефон зазвонил. Это был адвокат.

— Вера, вам нужно срочно приехать в больницу. Дима отказался от перевода в другую клинику.

— Почему?

— Говорит, что не хочет тратить ваши деньги.

Я закрыла глаза.

— Передайте ему, что это не его деньги. Это наша жизнь.

Когда мы вернулись, Дима уже сидел на кровати. Рядом стоял заведующий отделением.

— Я всё объяснил Вере, — сказал Дима.

— Вы объяснили ей только то, что считали нужным, — сухо ответил врач.

Дима посмотрел на меня.

— Перевод стоит дорого.

— Продажа дачи принесла больше, чем нужно.

— Я не хочу, чтобы ты осталась без всего.

— А я не хочу остаться без тебя, потому что ты решил сэкономить на собственном лечении.

Он побледнел.

— Вера…

— Нет. Теперь ты будешь слушать.

Я поставила на стол старый жёлтый таймер. Он звякнул, когда я задела его локтем.

— Ты всю жизнь ремонтировал то, что ломалось. Краны, шкафы, машины. Но когда заболел сам, решил выбросить себя и оставить мне инструкцию.

— Я хотел защитить тебя.

— Защита — это не ложь.

Дима опустил глаза.

— Я не знаю, как быть больным.

— А я не знаю, как быть вдовой. Поэтому давай оба будем учиться чему-то другому.

На следующий день его перевели в специализированную клинику. Лечение оказалось тяжёлым. Дима несколько недель почти не разговаривал, а иногда путал дни и просил меня выключить дождь за окном.

Я сидела рядом, читала ему сообщения детей и заставляла пить воду маленькими глотками.

Однажды он проснулся после процедуры и попросил включить первое видео.

— Ты сам его записал, — сказала я.

— Я хочу услышать.

На экране появился Дима из января. Худой, напряжённый, сидящий у окна нашей спальни.

«Вера, если ты это смотришь, значит, я опять сделал всё неправильно. Я хотел оставить тебе порядок, а оставил страх. Хотел, чтобы ты не плакала, а заставил тебя плакать заранее».

Дима в больничной палате смотрел на себя молча.

Запись продолжалась.

«Ты всегда говорила, что мне легче починить стул, чем попросить прощения. Наверное, ты права. Если я выживу, я буду просить прощения каждый день, пока ты не устанешь меня слушать».

Я выключила планшет.

— Ты слышишь, что говоришь? — спросила я.

Он кивнул.

— Да.

— Это ты сам сказал.

— Знаю.

— И теперь тебе придётся жить с этим.

Он улыбнулся впервые за много недель.

— Значит, у меня есть причина жить.

Через месяц врачи сообщили, что лечение дало результат. Не чудо. Не окончательную победу. Просто шанс, который нужно было удержать.

Дима учился ходить по коридору, опираясь на металлическую стойку. Я шла рядом, но не держала его, пока он сам не протянул руку.

— Можно? — спросил он.

— Теперь можно.

Он взял меня за пальцы.

Выписали его в начале июня.

Дома всё стало другим.

В спальне стояла новая кровать, которую дети собрали сами. На холодильнике висел график лекарств. На кухонном окне Лиза поставила горшок с базиликом, а Андрей прикрепил к стене смешной рисунок: четыре человечка держались за руки под огромным жёлтым солнцем.

— Это мы? — спросил Дима.

— Да, — ответил Андрей. — Даже ты.

— Почему у меня такая большая голова?

— Потому что ты всё усложняешь.

Дима засмеялся и закашлялся. Я испугалась, но он поднял ладонь.

— Всё хорошо.

Теперь он говорил это иначе. Не чтобы закрыть разговор, а чтобы не дать страху заполнить комнату.

По вечерам мы сидели на кухне. Иногда молчали. Иногда спорили из-за соли. Иногда Дима просил меня рассказать, как мы познакомились, хотя знал эту историю наизусть.

Через три месяца мы снова приехали на дачу. Лиза посадила возле крыльца белые пионы. Андрей починил крышу. Дима долго стоял у старой кухни, где когда-то лежал тот самый таймер.

— Я думал, что больше его не увижу, — сказал он.

— Ты думал много глупостей.

— Есть ещё одна.

— Какая?

— Что ты никогда не простишь меня.

Я посмотрела на него.

— Я не обязана забывать, чтобы простить.

Он кивнул.

— А поцеловать меня ты теперь попросишь?

— Пять минут, может, десять.

— Губы потом заболят.

— Значит, будешь терпеть.

Мы поцеловались у окна. Неловко. Медленно. Не как двадцать семь лет назад, когда у нас не было денег, детей и страхов. Но по-настоящему.

Осенью Дима вернулся к работе на полдня. Я устроилась в библиотеку возле дома и стала ходить туда пешком. По утрам покупала два пирожка, хотя врач разрешил ему только один, а второй прятала в сумку до обеда.

Однажды в ноябре пришло письмо.

От адвоката.

Дима не открывал его до вечера. Внутри лежала просьба отменить доверенность и вернуть ему контроль над счетами.

— Он снова хочет всё решать один, — сказала я.

— Я просто не хочу быть беспомощным.

— Тогда скажи это. Не подписывай тайком бумаги.

Он долго смотрел на письмо.

Потом разорвал его пополам.

— Хорошо.

— Хорошо — это не ответ.

— Я хочу, чтобы мы решали вместе.

— Вот теперь ответ.

Зимой Дима снова получил сообщение от неизвестного номера. Мы так и не узнали, кто написал тогда про дачу. Позже выяснилось, что это была его бывшая бухгалтер, которая боялась, что документы исчезнут после его смерти. Она передала их адвокату и больше не вмешивалась в нашу жизнь.

Дима хотел позвонить ей, но я остановила его.

— Не обязательно возвращать каждого человека в нашу историю.

— Ты стала мудрой.

— Нет. Я просто устала спасать взрослых от последствий их решений.

Он улыбнулся.

В конце декабря выпал первый настоящий снег. Мы сидели на кухне, а на подоконнике стоял жёлтый таймер. Его стрелка всё ещё отставала на несколько минут, и Дима обещал починить её.

Но я не разрешала.

Пусть отстаёт.

Пусть напоминает, что время не обязано быть идеальным, чтобы стать нашим.

Дима поставил передо мной чашку чая.

— Вера?

— Да?

— Можно я сегодня поцелую тебя первым?

Я посмотрела на его похудевшее лицо, на тонкий шрам возле виска, на руки, которые теперь дрожали только иногда.

— Можно.

Он наклонился ко мне.

За окном тихо падал снег. На кухне тикал старый таймер, отсчитывая свои неточные минуты.

И впервые я не боялась, что они закончатся.