Я попросила мужа целоваться, как в молодости, а вечером, прикоснувшись к его шее, увидела, как он побледнел

В тот вечер я ещё не знала, что моя просьба о поцелуях станет последней обычной просьбой в нашем доме.

— Боже мой, Дима, ты же весь горишь! Почему ты не сказал, что у тебя температура?

На кухне пахло запечённой картошкой, свежей древесиной и клеем от новых шкафчиков. Дима стоял у стола, держась ладонью за спинку стула. Лицо у него было серым, а на виске блестела тонкая полоска пота.

— Просто устал, — ответил он. — День тяжёлый.

— Ты еле стоишь.

— Вера, не начинай.

Он попытался улыбнуться, но губы дрогнули. Я коснулась его шеи ещё раз и отдёрнула руку, словно обожглась. Под пальцами кожа была раскалённой.

— Сколько температура?

— Не знаю.

— Ты даже не проверил?

— Сейчас проверю. Только не смотри на меня так, будто я уже умер.

У меня внутри всё сжалось. Ночью он раздражённо отвернулся, когда я попросила его поцеловать меня, как раньше. Я тогда плакала в темноте, а он делал вид, что спит. Теперь мне стало страшно, что судьба услышала мои слова и решила наказать меня за них.

В гостиной на журнальном столике лежал наш старый деревянный таймер для кухни. Маленький круглый прибор с потрескавшимся жёлтым корпусом мы купили двадцать семь лет назад, когда только съехались в первую квартиру. Он до сих пор звенел тонко и пронзительно, хотя стрелка давно отставала на несколько минут. В тот вечер я поставила его рядом с градусником, и его тикание вдруг стало громче дыхания Димы.

— Тридцать девять и семь, — сказала я.

Дима прикрыл глаза.

— Выпью таблетку и лягу.

— Ты сейчас поедешь в больницу.

— Из-за температуры?

— Из-за того, что ты выглядишь так, будто неделю не спал.

Он резко выпрямился, но тут же схватился за край стола. Новая дверца шкафа хлопнула от сквозняка. Я вздрогнула.

— Дим, что происходит?

Он посмотрел на меня слишком внимательно.

— Ничего.

— Ты второй месяц бледный. У тебя синяки на руках. Ты перестал есть мясо, хотя раньше ворчал, если я готовила без него. И ты постоянно прячешь телефон.

— Я просто устал.

— А вчера ночью я просила тебя поцеловать меня, а ты сказал, что я из ума выжила.

— Я не это имел в виду.

— Но сказал именно это.

В прихожей зазвонил его телефон. Дима вздрогнул так, словно звонок прозвучал рядом с ухом. На экране высветилось незнакомое имя. Он быстро отвернулся и сбросил вызов.

— Кто это?

— Работа.

— В воскресенье вечером?

— Вера, пожалуйста.

Он сделал шаг к спальне. Я встала перед ним.

— Ты мне что-то не договариваешь?

Несколько секунд мы молчали. За окном шёл мокрый снег, хотя календарь показывал конец марта. На стекле дрожали жёлтые отражения фонарей.

— Если я сейчас скажу, ты начнёшь паниковать, — тихо произнёс Дима.

— Я уже паникую.

В этот момент он пошатнулся. Я успела подхватить его под локоть, но он оказался тяжёлым, чужим и страшно горячим.

— Едем в больницу, — сказала я.

— Только не звони детям.

— Почему?

Он посмотрел на меня, и в его глазах впервые за много месяцев появилась та самая нежность, по которой я так скучала.

— Потому что они не должны узнать раньше тебя.

В приёмном отделении было душно и пахло хлоркой. Медсестра быстро измерила ему давление, спросила о лекарствах и нахмурилась, увидев маленькие тёмные пятна у него на запястьях.

— Вы давно болеете? — спросила она.

— Нет, — ответил Дима.

Я повернулась к нему.

— Дима.

— Не знаю, — поправился он.

Врач увёл его за стеклянную дверь. Я осталась одна на пластиковом стуле, сжимая в руке старый кухонный таймер, который машинально схватила перед выходом. Через десять минут ко мне подошла молодая врач и попросила пройти в кабинет. Она закрыла дверь, положила перед собой папку и долго не открывала её.

— Вера Дмитриевна, ваш муж наблюдался у нас раньше?

— Нет. А что случилось?

Врач посмотрела на папку, затем на меня. Её пальцы легли на металлическую застёжку…

ЧАСТЬ 2

Её пальцы легли на металлическую застёжку, и я вдруг поняла, что боюсь не слов врача, а того, как Дима потом посмотрит на меня.

— У вашего мужа очень низкие показатели крови, — сказала она. — Мы срочно берём анализы и делаем обследование.

— Насколько это опасно?

— Пока рано говорить. Но это не обычная простуда.

За стеклом Дима лежал на каталке, подключённый к капельнице. Белая лента на его руке казалась слишком яркой на фоне серой кожи. Он заметил меня, поднял ладонь и попытался показать большой палец.

Я не улыбнулась.

— Он знал? — спросила я.

Врач замялась.

— Что именно?

— Что с ним что-то не так.

— Лучше спросите у него.

Я вернулась в палату. Дима лежал с закрытыми глазами, но сразу заговорил:

— Ты всё услышала?

— Пока нет. Но скоро услышу.

— Вера…

— Не надо говорить, что ты устал.

Он отвернулся к окну. За стеклом мигала вывеска аптеки, и красные буквы отражались на его лице.

— Я хотел сам разобраться.

— С чем?

— С тем, что происходит.

— Ты сдавал анализы?

Он молчал.

— Дима, ты сдавал анализы?

— Да.

— Когда?

— В январе.

У меня задрожали пальцы. Я положила таймер на подоконник. Он тихо тикал, будто отсчитывал не секунды, а остаток моей прежней жизни.

— И что показали анализы?

— Не всё было понятно.

— Не всё было понятно врачам или тебе?

Он закрыл лицо руками.

— Мне сказали пройти дополнительные обследования.

— И ты не прошёл?

— Прошёл.

— Где документы?

Дима ничего не ответил.

В этот момент вошла медсестра и попросила его подписать согласие на переливание. Я заметила, как он посмотрел на меня, словно хотел что-то сказать, но передумал.

— Позвонить детям? — спросила я.

— Нет.

— Ты не можешь решать за всех.

— Они завтра сдадут экзамены.

— Им тридцать и двадцать шесть лет, Дима. Они не маленькие.

— Я не хочу, чтобы они приезжали и видели меня таким.

— А я должна видеть?

Он вздрогнул.

— Ты моя жена.

— Именно поэтому я имею право знать.

В два часа ночи врач снова позвала меня в коридор. На этот раз рядом с ней стоял заведующий отделением, высокий мужчина с усталым лицом и ручкой, зажатой между пальцами.

— Анализы подтвердили заболевание крови, — сказал он. — Предварительно это острый лейкоз. Нужна срочная госпитализация и лечение.

Слово «лейкоз» не сразу обрело смысл. Оно будто ударилось о стену и отлетело обратно.

— Он умрёт?

— Сейчас нельзя делать таких выводов.

— Он умрёт? — повторила я.

Заведующий снял очки.

— Если начать лечение немедленно, шанс есть. Но состояние тяжёлое.

Я вошла к Диме. Он смотрел в потолок.

— Ты слышал?

— Да.

— Почему ты молчал с января?

— Потому что думал, что успею всё устроить.

— Что устроить?

— Твою жизнь.

Я не поняла.

— Какую ещё мою жизнь?

Он медленно сел, поморщившись от боли.

— Я хотел продать дачу. Перевести деньги на твой счёт. Оставить тебе квартиру без долгов.

— Ты собирался умереть молча?

— Я собирался не превращать тебя в сиделку.

— Ты превратил меня в чужого человека.

Дима опустил глаза.

— Я боялся.

— А я должна была думать, что ты просто разлюбил меня.

Он попытался взять меня за руку, но я отступила. Не потому, что не хотела прикосновения. Потому что если бы позволила, то сразу расплакалась бы.

Утром приехали наши дети — Лиза и Андрей. Дима всё-таки позвонил им сам, но сказал только, что попал в больницу. Лиза ворвалась в палату в мокром пальто и сразу обняла отца. Андрей стоял у двери, сжимая шапку.

— Пап, почему ты нам ничего не сказал?

— Не успел.

— Ты четыре месяца не успел? — спросил Андрей.

Дима отвернулся.

А потом в палату вошла женщина в тёмно-зелёном костюме. В руках она держала тонкую папку, которую я уже видела у него дома среди счетов. Дима побледнел сильнее, чем от температуры.

— Вам нельзя здесь находиться, — сказала Лиза.

Женщина посмотрела на меня.

— Я адвокат вашего мужа. И принесла документы, которые он просил передать только после начала лечения.

Я взяла папку. Под обложкой что-то тяжело ударилось о картон — словно внутри лежал не лист бумаги, а металлический ключ.

— Дима, что это?

Он закрыл глаза.

— То, что я должен был сказать тебе ещё в январе.

Я расстегнула папку и увидела первую страницу. Внизу стояла дата, подпись и название клиники, о которой он никогда не упоминал…

ЧАСТЬ 3

Название клиники, о которой он никогда не упоминал, было напечатано под его именем. Рядом стояла дата — на три недели раньше того дня, когда Дима впервые сказал мне, что просто переутомился.

Я подняла глаза.

— Ты был там?

— Да, — ответил он.

— И что тебе сказали?

Адвокат положила на стол ещё несколько листов.

— Ваш муж прошёл обследование и получил подтверждение диагноза. Он также подписал отказ от немедленного лечения.

Лиза резко повернулась к отцу.

— Ты отказался?

— Временно.

— Что значит «временно»? — спросил Андрей. — Ты решил сам выбрать день, когда мы узнаем, что ты умираешь?

Дима сжал край одеяла. На его пальце дрожало старое серебряное кольцо, которое он носил со дня нашей свадьбы.

— Я хотел сначала закрыть все долги.

— Какие долги? — спросила я.

Адвокат достала копию договора.

— Дима оформил продажу дачи и перечислил большую часть средств на отдельный счёт Веры. Также он подготовил завещание и доверенность на случай, если не сможет принимать решения.

— Я не просила ничего из этого, — сказала я.

— Я знаю, — ответил Дима.

— Тогда зачем?

Он посмотрел на меня. В его взгляде было столько страха, что моя злость на секунду исчезла.

— Потому что врач сказал, что лечение будет тяжёлым. Потому что я видел, как ты ухаживала за своей матерью и почти сломалась. Потому что я не хотел, чтобы последние месяцы ты вспоминала меня только по больничным коридорам.

— А что ты хотел, чтобы я вспоминала?

Дима с трудом улыбнулся.

— Как мы целовались на лестнице в первой квартире. Как ты сожгла наш первый пирог. Как мы собирали кухню и спорили, куда поставить таймер.

Я посмотрела на маленький прибор на подоконнике. Его жёлтый корпус был исцарапан, стрелка застряла возле отметки «десять». Именно столько минут я просила у Димы прошлой ночью.

— Поэтому ты отказал мне? — спросила я. — Потому что тебе больно?

Он опустил голову.

— У меня уже тогда были язвы во рту. Я боялся, что ты почувствуешь кровь и всё поймёшь.

В палате стало тихо.

Лиза заплакала первой. Андрей отвернулся к окну.

Я подошла к кровати и осторожно села рядом.

— Ты мог просто сказать мне.

— Я не умел.

— Мы прожили вместе двадцать семь лет, а ты не умел сказать, что тебе страшно?

— Я умел говорить о счетах, ремонте и работе. О страхе — нет.

Я взяла его за руку. Она была горячей и сухой.

— Тогда учись сейчас.

Он посмотрел на меня.

— Я боюсь, Вера.

Эти слова разрушили во мне последнюю стену. Я наклонилась и поцеловала его в лоб, потом в щёку.

— А теперь скажи, чего ещё я не знаю.

Дима медленно кивнул адвокату. Та достала из папки маленький накопитель и положила на стол.

— Ваш муж записывал видеообращения, — сказала она. — На каждый месяц лечения. Он просил передать их вам, если не сможет говорить.

— Зачем? — прошептала я.

— Чтобы вы не оставались одна.

Дима закрыл глаза.

— Я думал, что не переживу первый курс.

— А я думала, что ты больше меня не любишь, — сказала я.

Он сжал мои пальцы.

— Я любил тебя каждую минуту. Просто испугался, что любовь — это когда отпускаешь заранее.

В тот же день его перевели в онкологическое отделение. Лечение началось вечером. Я сидела рядом, пока капельница медленно отсчитывала прозрачные капли.

Через два дня врач сообщил, что инфекция отступает, но организм Димы почти не реагирует на препараты. Нужен был срочный поиск подходящего донора и новый протокол лечения.

Я позвонила детям, друзьям, всем родственникам. Мы сдавали анализы, обзванивали знакомых, искали возможность перевести его в другую клинику.

А ночью мне пришло сообщение с неизвестного номера.

«Не соглашайтесь на операцию. Дима скрывает от вас ещё одну вещь. Если хотите узнать правду, приезжайте завтра в шесть утра на старую дачу».

Я перечитала сообщение три раза.

Дима спал под капельницей. На его тумбочке лежал жёлтый кухонный таймер.

Я должна была выбрать: остаться рядом с ним или поехать туда, где кто-то обещал показать мне последнюю тайну…