ЧАСТЬ 4
— Кому он собирался вернуть компанию? — спросила я.
Артём опустил глаза.
— Ольге Сергеевне. Вашему заместителю.
В кабинете стало так тихо, что я услышала, как в батарее щёлкнул остывающий металл.
Ольга работала со мной четыре года. Я доверяла ей ключи, договоры и пароли от внутренней системы. Она знала, какие клиенты приносят студии больше всего денег.
— Она была частью схемы? — спросила я.
— Похоже, — ответил Юрий Борисович. — Но не будем делать выводы до просмотра содержимого.
Он подключил флешку к компьютеру.
На экране появилась запись с камеры в офисном коридоре. Дата стояла за две недели до объявления о разводе.
Максим вошёл в кабинет вместе с Ольгой.
— Ты уверена, что Ирина ничего не заметит? — спросил он.
— Она замечает только то, что считает важным, — ответила Ольга. — А ты для неё всегда был важнее денег.
Максим рассмеялся.
— После подписания соглашения квартира уйдёт матери, компания — мне. Потом мы продадим долю и начнём всё заново.
— А я?
— Ты получишь то, что заслужила.
Ольга повернулась к камере. Я увидела её лицо крупным планом.
— Она сама виновата, что поверила.
Запись оборвалась.
Я не заплакала.
Слёзы были бы слишком простым ответом на то, как люди обсуждали мою жизнь, словно делили мебель в пустой комнате.
— Теперь мы знаем всё, — сказал Юрий Борисович. — Я подаю заявления о попытке мошенничества, подделке подписи и выводе средств. А завтра мы встречаемся с Максимом и Галиной Петровной у нотариуса.
— Они придут?
— Придут. Они уверены, что вы испугаетесь.
На следующий день в десять утра я вошла в нотариальную контору. На мне было серое платье и тонкий шарф с вышитым на краю маленьким домиком. Отец подарил его мне на первое открытие студии.
Максим сидел у окна. Галина Петровна стояла рядом, в том самом тёмно-синем пальто. Ольга пришла последней.
— Ты всё-таки явилась, — сказала свекровь.
— Я пришла забрать то, что вы пытались у меня отнять.
Максим побледнел.
— Ира, не нужно устраивать войну.
— Войну начали вы. Я просто перестала делать вид, что это семейный разговор.
Юрий Борисович положил на стол копии документов.
— Здесь банковские переводы, заключение эксперта по подписи и запись с камеры. Кроме того, в архиве сохранилась аудиозапись разговора в квартире.
Галина Петровна резко повернулась к сыну.
— Ты говорил, что никаких записей нет.
— Я не знал, — прошептал Максим.
— Ты ничего не знаешь! — впервые закричала она. — Ты даже простую женщину не смог убедить подписать бумагу!
Я посмотрела на неё.
— Простую?
Она замолчала.
Юрий Борисович включил запись из кухни. Голос Максима наполнил комнату.
«После развода она сама отдаст нам доступ к счёту».
Максим слушал собственные слова, не двигаясь. На втором предложении он закрыл лицо ладонью.
— Вы слышите? — спросил юрист. — Это уже не семейный конфликт.
Ольга встала.
— Я не знала про подделку.
— Зато знали про перевод денег, — ответил я. — И обсуждали его.
Она побледнела.
— Ирина, я могу всё объяснить.
— Не нужно. Теперь объяснять будете не мне.
В этот момент в дверь постучали. Вошли двое сотрудников полиции и следователь.
Галина Петровна отступила к стене.
— Максим, скажи им, что это недоразумение.
Он смотрел на меня.
— Ира, пожалуйста.
Это было первое «пожалуйста» за весь разговор.
Я почувствовала не радость, а усталое облегчение.
— Я слишком долго спасала тебя от последствий твоих решений.
Следователь попросил всех пройти для дачи объяснений. Галина Петровна ещё пыталась спорить, Ольга звонила адвокату, а Максим стоял неподвижно, будто впервые увидел не жену, а человека, которого потерял сам.
Через час мне позвонил банк. Перевод остановили. Через два часа арестовали операцию с квартирой. К вечеру адвокат Максима отказался представлять его, потому что тот скрыл от него часть документов.
Максим звонил мне девять раз.
На десятый я ответила.
— Ира, я могу всё вернуть.
— Деньги?
— Всё.
— Ты не можешь вернуть семь лет, в которые я верила тебе.
— Я был запутан.
— Нет. Ты был уверен, что я не узнаю.
Он долго молчал.
— Ты всё равно меня любишь?
Я закрыла глаза.
— Когда-то любила. Но любовь не обязывает меня снова открыть дверь.
Я отключила телефон.
Через неделю из квартиры исчезли его вещи. Пустая полка в шкафу казалась больше, чем вся гостиная. На краю стола осталась фотография с нашей свадьбы. Я перевернула её лицом вниз, но не выбросила.
Самым тяжёлым оказался его рабочий кабинет. Там всё ещё стоял стул, на котором он обычно сидел, и лежала зарядка от ноутбука. Я вынесла её в коробку, закрыла крышку и впервые за долгое время почувствовала, что в доме стало больше воздуха.
Дело тянулось несколько месяцев. Экспертиза подтвердила подделку моей подписи. Банк передал документы следствию. Ольга призналась, что передавала сведения о клиентах, а Галина Петровна получила обвинение в организации мошеннической схемы. Максим заключил соглашение со следствием и вернул часть денег, но это уже не имело ко мне отношения.
Я не ходила на заседания каждый раз. Иногда достаточно было знать, что правда существует не только в моей памяти.
Через три месяца я сняла небольшое помещение в другом районе и снова открыла студию. Теперь на двери не было громкого названия. Только моя фамилия и маленькая медная табличка.
Светлана стала приходить по пятницам с пирогом. Наталья привозила племянников, и они рисовали на обороте старых чертежей.
Однажды вечером семилетняя Лиза спросила меня:
— Тётя Ира, а почему ты больше не живёшь с дядей Максимом?
Мы сидели у окна. За стеклом падал первый снег.
— Потому что иногда люди выбирают не друг друга, а собственную выгоду.
— А ты теперь одна?
Я посмотрела на её рисунок. На нём был дом с жёлтыми окнами, рядом дерево и четыре смешных человечка.
— Нет, — сказала я. — Теперь я с собой.
Лиза задумалась.
— Это хорошо?
— Это очень хорошо.
Зимой я снова начала работать допоздна, но теперь не из страха, что кто-то ждёт меня дома, а потому что мне нравилось видеть, как рождается новый проект. Я поставила на подоконник горшок с мятой. Купила красную кружку. Научилась выключать телефон после девяти вечера.
В марте пришло письмо от Максима. Он просил встретиться в кафе напротив старого дома.
Я прочитала его дважды.
«Я понял, где ошибся. Мама всё разрушила. Дай мне шанс поговорить».
Я написала ответ:
«Ты ошибся не тогда, когда послушал мать. Ты ошибся тогда, когда решил, что можешь украсть у меня жизнь и назвать это разводом. Разговаривать нам больше не о чем».
Он ответил почти сразу.
«Ты стала жестокой».
Я посмотрела на экран и впервые улыбнулась.
«Нет. Я стала свободной».
Потом заблокировала номер.
Вечером я заварила чай. Из ящика достала маленькую латунную ложку с кривой ручкой и насечкой-полумесяцем. Она всё ещё была тёплой от ладони отца, хотя он умер много лет назад.
Я размешала чай и вышла на балкон.
Внизу горели окна нового города. Никто не ждал моего страха. Никто не решал за меня, сколько мне оставить.
Ложка тихо звякнула о чашку.
И впервые этот звук означал не тревогу, а дом.
Пропустили начало?
