ЧАСТЬ 4

И у неё есть свидетель, который готов подтвердить её версию…

Я сразу поняла, о ком речь.

О Даниэле.

Он стоял у окна и смотрел на мокрый двор. В его руках всё ещё был диктофон. Маленькая красная лампочка продолжала мигать, будто не позволяла никому сделать вид, что ничего не произошло.

— Ты дал ей показания? — спросила я.

— Нет.

— Но она уверена, что ты это сделаешь.

Даниэль закрыл глаза.

— Я не знаю, что делать.

— Впервые скажи правду. Хотя бы сейчас.

В коридоре появились двое полицейских. Эвелин тут же изменилась. Она выпрямилась, прижала ладонь к шее и заговорила дрожащим голосом:

— Эта женщина ворвалась в дом, избила меня и пытается настроить против меня ребёнка.

Я не ответила.

Даниэль посмотрел на неё.

— Это ложь.

Эвелин повернулась к нему.

— Сынок.

— Я видел, как ты наступила на руку Ноа.

— Ты был не там.

— Я вошёл сразу после этого.

— Ты не понимаешь, что говоришь.

— Я понимаю всё.

Один из полицейских попросил всех пройти в гостиную. Ноа оставался рядом с Лидией Сергеевной, а я держала его за плечо. Рука сына была забинтована. Через ткань проступило маленькое красное пятно.

Эвелин не переставала звонить.

Сначала адвокату.

Потом своему знакомому в службе опеки.

Потом Даниэлю.

Он не отвечал.

Через двадцать минут приехал её защитник — высокий мужчина с кожаной папкой и резким запахом мятных леденцов. Он быстро оглядел комнату, забрал у Эвелин телефон и прошептал ей несколько слов.

— Мы можем всё объяснить, — сказал он полицейским.

— Тогда объясняйте запись.

Даниэль включил диктофон.

Комната наполнилась голосом Эвелин:

— Скажи, что мама кричит на тебя. Не бойся. Если не скажешь, она заберёт тебя у папы.

Ноа вздрогнул.

Эвелин прикрыла лицо ладонями.

Адвокат нажал на паузу.

— Это можно оспорить, — сказал он.

— Можно, — ответил Даниэль. — Но не нужно. Я сам слышал, как она это говорила.

— Даниэль, подумай о последствиях.

— Я уже думаю.

Адвокат отошёл к окну и позвонил кому-то. Через минуту вернулся с побледневшим лицом.

— Я больше не могу вас представлять, — сказал он Эвелин.

— Что?

— После того как вы признали, что использовали ребёнка для давления, я обязан прекратить работу.

Эвелин смотрела на него так, будто он предал её последним.

Потом полицейский попросил Даниэля ещё раз прослушать запись полностью, чтобы зафиксировать источник. Он сел на стул. Я стояла у двери.

Запись началась с его голоса.

— Если Марина не согласится на развод, я добьюсь, чтобы она больше не увидела Ноа.

Даниэль услышал собственные слова со стороны.

Он медленно поднял голову.

— Я сказал это, — прошептал он.

— Да.

— Я правда хотел забрать его.

— Да.

Он закрыл лицо руками.

Мне не было радостно. Я не чувствовала победы. Только усталость, такую глубокую, что хотелось лечь прямо на пол рядом с разбитой вазой и больше никогда не вставать.

Эвелин попыталась подойти к Ноа.

— Малыш, бабушка не хотела сделать тебе больно.

Ноа спрятался за Лидию Сергеевну.

— Ты сказала, что мама исчезнет.

Эвелин замерла.

— Я просто хотела, чтобы ты слушался.

— Я не хочу больше к тебе.

Это были простые слова.

Но Эвелин будто ударили.

Ночью её увезли для оформления показаний. Даниэль остался в квартире, но я попросила его не приближаться к Ноа. Утром служба защиты детей временно запретила Эвелин контактировать с внуком, а Даниэлю назначили отдельное собеседование.

Я собрала вещи сына в небольшой зелёный чемодан. В его комнате осталось пустое место на полке: там раньше стояла фотография, где Ноа сидел у Даниэля на плечах. Сам снимок я не взяла. Не потому что хотела наказать мужа. Просто больше не могла смотреть на улыбку, которой уже не верила.

Через три дня Даниэль пришёл к двери.

— Можно войти?

— Нет.

Он кивнул, будто ожидал именно этого.

— Я подписал заявление. Подтвердил всё, что слышал и видел.

— Это правильно.

— Я не прошу тебя вернуться.

— Хорошо.

— Но я хочу лечиться. Я слишком долго позволял матери решать за меня.

Я посмотрела на его руки. Когда-то этими руками он укладывал Ноа спать и рисовал ему ракеты. Теперь они беспомощно висели вдоль тела.

— Делай это не ради меня, — сказала я. — И не ради того, чтобы однажды получить прощение.

— Ради сына.

— Ради человека, которым ты должен стать.

Он ушёл.

Через две недели состоялось первое заседание по временной защите ребёнка. Там не было громких сцен. Не было торжества. Только папки, сухие вопросы и врач, который показал снимок ушиба на пальцах Ноа.

Суд запретил Эвелин приближаться к внуку и обязал Даниэля проходить психологическую программу перед любыми встречами с сыном. Позже Эвелин признали виновной в причинении вреда ребёнку и давлении на свидетеля. Ей назначили наказание, запретили контакт с Ноа и обязали выплатить расходы на лечение.

Когда всё закончилось, я не почувствовала облегчения сразу.

Облегчение пришло утром, через месяц.

Мы с Ноа жили в маленькой квартире в другом районе. Я устроилась в мастерскую, где реставрировали детские книги. По вечерам сын рисовал на кухне, а я зашивала ему карманы и слушала, как за стеной шумит лифт.

Однажды выпал первый снег.

Ноа стоял у окна в толстых носках и смотрел, как двор становится белым.

— Мамочка, теперь бабушка не сможет нас найти?

Я присела рядом.

— Она не сможет прийти без разрешения.

— А папа?

Я помолчала.

— Папа учится быть честным. Когда-нибудь вы сможете поговорить, если ты сам этого захочешь.

Ноа задумался, потом достал из кармана новый браслет. Он сделал его сам: деревянные бусины, красная, жёлтая и белая. Между ними была одна гладкая бусина в форме маленького домика.

— Этот не сломается, — сказал он.

— Почему?

— Потому что мы теперь держимся друг за друга.

Я обняла его.

В тот вечер пришло сообщение от Даниэля.

«Я продал дом. Деньги перевёл на счёт Ноа. Я не прошу отвечать. Просто хотел вернуть то, что ему принадлежит».

Следом появилось ещё одно:

«Можно мне иногда присылать ему рисунки?»

Я долго смотрела на экран.

Потом написала:

«Рисунки — через психолога. Встречи — только когда Ноа сам будет готов. Я больше не буду спасать тебя от последствий твоих решений».

Даниэль ответил не сразу.