ЧАСТЬ 4

Его дочь была жива. Но теперь кто-то знал, что мы её нашли.

Следователь забрал телефон Вальди, а второй сотрудник вывел его из палаты. Доктор больше не спорил. Он только повторял, что всё можно объяснить, но никто уже не слушал.

Маттео стоял у окна.

Сара держала новорождённую, прижав её к груди так крепко, будто боялась, что кто-нибудь снова отнимет ребёнка.

Ливия сидела на стуле и смотрела на фотографию десятилетней девочки.

Я не могла отвести глаз от трёх светлых точек на её спине.

Они были такими же, как у малышки в руках Сары.

— Мы найдём её, — сказал следователь.

— Вы так говорите, будто она вещь, — прошептала Ливия.

— Нет. Я говорю, что теперь у нас есть имя, адрес и цепочка платежей.

Он положил на стол распечатку банковских переводов.

Вальди не просто подделывал диагнозы. Он передавал детей бездетным семьям через посредников, а родителям сообщал, что младенцы умерли. Тем, кто начинал задавать вопросы, показывал поддельные медицинские заключения и требовал деньги за молчание.

Десять лет назад Ливия не смогла заплатить.

Маттео заплатил.

Но Вальди всё равно разлучил их.

— Почему ты мне не рассказал? — спросила Сара.

Маттео долго молчал.

— Я стыдился.

— Ты должен был рассказать, а не отдавать нашу дочь человеку, который шантажировал тебя.

— Я думал, что защищаю тебя.

— Ты защищал свою тайну.

Эти слова ударили сильнее любого крика.

Маттео опустил голову.

В коридоре зазвонил телефон следователя. Он отошёл к стене, выслушал сообщение и вернулся через минуту.

— Мы нашли машину опекунши. Она оставила её на вокзале.

Ливия вскочила.

— А девочка?

— На вокзальных камерах она есть. Её вывели через служебный вход. Но у нас появилась другая зацепка.

— Какая?

— Ваша дочь сама позвонила в справочную службу два часа назад. Она назвала своё настоящее имя, которое слышала от Вальди.

Маттео закрыл глаза.

— Она знает, кто мы?

— Пока нет. Но знает, что её прячут.

Следователь положил перед ним диктофон.

— И оставила голосовое сообщение.

Маттео не хотел нажимать кнопку.

— Что она сказала?

— Лучше послушайте сами.

В комнате раздался тихий детский голос:

— Меня зовут Нора. Мне сказали, что мои родители умерли. Но сегодня женщина сказала, что они живы. Если это правда, пусть они не приходят за мной с криками. Я боюсь, когда взрослые кричат.

Маттео побледнел.

Ливия закрыла лицо руками.

Я увидела, как его пальцы сжались вокруг края стола. Он слушал собственные слова, записанные десять лет назад на старой плёнке, которую нашли в архиве клиники. Там он говорил Вальди: «Если она больна, я не смогу это пережить. Делайте что угодно, только не заставляйте меня смотреть».

Маттео слушал себя со стороны.

Когда запись закончилась, он прошептал:

— Это мой голос.

— Да, — сказала Ливия.

— Я не помню, что говорил.

— А Нора помнит, что её оставили.

Он сел на пол у стены. Его лицо стало серым.

Я не чувствовала торжества.

Только усталость.

В тот день нас перевели в отдельную комнату для родственников. Там стояла детская кроватка, на подоконнике лежал жёлтый плед, а возле двери — пакет с вещами, которые Сара приготовила для дочери ещё до родов.

Из пакета выпала крошечная розовая шапочка с вышитой буквой «Н».

Сара подняла её и заплакала.

— Я хотела надеть её на неё утром.

Маттео протянул руку.

— Можно?

— Нет.

Он остановился.

— Пока нет, — добавила Сара. — Сначала докажи, что ты способен быть рядом и не убегать.

Я посмотрела на медный медальон в форме улитки, который всё ещё висел на моей руке. Он испачкался в родовой крови, и маленькая крышечка плохо закрывалась.

Лука подарил его мне перед поездкой в больницу.

— Чтобы ты помнила дорогу домой, мама, — сказал он.

Тогда я улыбнулась. Теперь мне казалось, что именно этот медальон удерживал меня в реальности.

Через три дня Нору нашли в маленьком пансионате у озера. Женщина, которая скрывала её, призналась, что получила деньги от помощника Вальди. Нора сидела на кровати, обхватив колени, и не позволяла никому к себе прикасаться.

Ливия вошла первой.

— Я не буду тебя обнимать, пока ты сама не захочешь, — сказала она.

Нора посмотрела на неё.

— Вы моя мама?

— Да.

— А он?

Маттео стоял в дверях, не смея приблизиться.

— Он твой отец, — ответила Ливия. — Но ты не обязана сразу ему верить.

Нора долго рассматривала Маттео.

— Вы приходили ко мне раньше?

Он опустился на колени, чтобы быть с ней на одном уровне.

— Нет.

— Почему?

Он не стал прятаться за врачом, страхом или чужой ложью.

— Потому что испугался и поверил человеку, которому не должен был верить. Это была моя вина.

Нора сжала край покрывала.

— Вы будете кричать?

— Нет.

— А если я больная?

Маттео покачал головой.

— Ты не обязана быть здоровой или идеальной, чтобы я тебя любил.

Он заплакал тихо, почти беззвучно.

Нора не подошла к нему в тот день.

Но и не отвернулась.

Следствие длилось несколько месяцев. Лицензию клиники отозвали. Вальди признал часть обвинений, потому что банковские переводы, записи камер и голоса родителей уже нельзя было уничтожить. Женщину, скрывавшую Нору, тоже осудили.

Сара подала на развод не сразу.

Сначала она потребовала, чтобы Маттео каждый день приезжал в центр, где Нора привыкала к настоящей семье. Он сидел в коридоре, читал книги вслух и никогда не входил без разрешения.

Через шесть недель Нора сама принесла ему рисунок.

На нём были четыре человека у озера: Ливия, Маттео, Сара и маленькая девочка с тремя точками на спине. В углу стоял ещё один ребёнок — Лука. Он нарисовал себя с огромной головой и сказал, что так «лучше видно мысли».

Я рассмеялась впервые за долгое время.

Мы с Лукой переехали в другой район города. Я вернулась к работе в библиотеке, стала водить его в школу пешком и каждое утро покупала хлеб в лавке возле трамвайной остановки.

Жизнь не стала похожа на сказку.

Она стала настоящей.

Сара открыла маленькую мастерскую по пошиву детской одежды. На первой витрине стояла та самая розовая шапочка с буквой «Н», но теперь рядом висела новая — синяя, для Норы.

Маттео научился ждать.

Он больше не требовал прощения. Просто приходил, приносил книги и сидел рядом, пока Нора сама не начинала разговор.

Однажды вечером он написал мне сообщение: «Я хочу увидеть Елену и поговорить. Не о прошлом. О том, как всё исправить».

Я прочитала его на кухне, пока Лука раскладывал школьные тетради.

Я ответила: «Ты уже исправляешь это там, где должен. Я больше не буду спасать тебя от последствий».

Он написал только: «Понимаю».

И впервые действительно понял.

Через полгода мы встретились у озера. Был первый снег. Нора держала Ливию за руку, Сара несла термос, а Маттео нёс две бумажные чашки какао.

Он остановился передо мной.

— Спасибо, что не позволила мне снова отвернуться, — сказал он.

— Я не спасала тебя, Маттео.

— Знаю.