Я ворвался в родильное отделение к бывшей жене, а при виде медсестры моя мать внезапно перестала улыбаться

В тот момент, когда я распахнул дверь родильного отделения, моя бывшая жена лежала за стеклом между двумя крошечными инкубаторами, а медсестра сунула мне в ладонь ключ.

На часах было 23:41. За окнами больницы Святой Екатерины дождь хлестал по стеклу так, будто город пытался смыть с себя собственные тайны. Я стоял в коридоре, мокрый до плеч, с двумя охранниками за спиной и холодным металлическим предметом, впившимся в ладонь.

— Грант Уэйверли? — спросила пожилая медсестра.

— Кто вы?

— Джун Харпер. Это я позвонила вам.

— В больничных записях нет вашего номера.

— Я знаю.

Она говорила тихо, но не отступала. На ее груди покачивался пластмассовый жетон, а пальцы пахли антисептиком и мятными леденцами.

— Где Мара?

Джун кивнула на дверь палаты.

— Внутри. И вам лучше войти одному.

— Я не спрашивал совета.

— Вы семь месяцев назад тоже никого не слушали.

Ее слова ударили сильнее, чем я ожидал. Семь месяцев назад я подписал развод, даже не позволив Маре закончить объяснение. Мои люди нашли документы с ее подписью: переводы денег, доступ к семейным счетам, копии конфиденциальных договоров. Мать сказала, что Мара продала нас конкурентам. Советники подтвердили. Я поверил.

А потом выгнал женщину, которую когда-то обещал защищать.

Теперь она лежала в больнице.

— Что с ней случилось? — спросил я.

— Роды.

Я сначала решил, что ослышался.

— Что?

— Она родила двух мальчиков. Они появились раньше срока, но живы.

Мои пальцы разжались. Охранник позади меня тихо втянул воздух.

— Сколько им?

— Чуть больше часа.

В голове вспыхнули даты. Наш последний вечер. День, когда Мара умоляла меня не подписывать бумаги. Ее бледное лицо. Рука, прижатая к животу, которую я тогда принял за очередную попытку вызвать жалость.

— Она была беременна? — прошептал я.

— Вы отец, Грант.

Коридор качнулся. Я ухватился за край металлического стола, на котором стоял поднос с пустыми стаканами.

— Она сказала, что дети мои?

— Она сказала, что вы должны узнать правду до приезда вашей матери.

Джун вложила ключ глубже в мою ладонь. Это был маленький латунный ключ с круглой головкой, на которой виднелась выцарапанная буква «М».

— Мара передала его мне четыре месяца назад, — сказала медсестра. — И велела отдать только вам.

— Что он открывает?

— Я не знаю всего. Только то, что она сказала.

— Тогда говорите.

Джун посмотрела на лифт. На табло загорелся третий этаж.

— В старом архивном корпусе есть ячейка, оформленная на благотворительный фонд. Но фонд связан с вашей семьей. Мара нашла его случайно, когда пыталась доказать, что не крала деньги.

Я почувствовал, как внутри поднимается ледяная ярость.

— Почему она не рассказала мне?

— Потому что кто-то следил за ней. И потому что она больше вам не доверяла.

За дверью палаты заплакал ребенок. Потом второй, почти одновременно.

Мои дети.

Я сделал шаг к стеклу, но Джун схватила меня за рукав.

— Сначала откройте ячейку.

— Мара в палате.

— Если ваша мать заберет то, что ищет, Мара и мальчики могут больше не выйти отсюда.

В конце коридора звякнул лифт. Двери начали расходиться.

Раздался голос моей матери:

— Грант, отойди от этой двери.

Джун побледнела и указала на латунный ключ. Я увидел, как в ее кармане дрогнула рука, а за спиной моей матери появились двое незнакомых мужчин. Я вставил ключ в замок маленького металлического шкафа у стены и повернул его, но прежде чем дверца открылась, чья-то ладонь легла мне на плечо…

ЧАСТЬ 2

Чья-то ладонь легла мне на плечо, и я сразу узнал запах дорогих духов моей матери — терпкий жасмин, который всегда оставался в воздухе после ее визитов.

— Ты не должен был приходить, — сказала Елена Уэйверли.

Я медленно обернулся.

На ней было кремовое пальто, идеально чистое, хотя снаружи лил дождь. На шее блестела брошь в форме ворона — семейный знак, который в нашем доме означал власть. Двое мужчин за ней держались спокойно, но я заметил под их пиджаками кобуры.

— Это моя жена, — сказал я.

— Бывшая жена.

— И мои дети за этой дверью.

Мать едва заметно улыбнулась.

— Ты опять позволяешь ей управлять собой.

— Ты знала о беременности?

Ее улыбка исчезла всего на секунду.

— Сейчас не время для истерик.

— Ответь.

В коридоре пахло горячим молоком и хлоркой. За стеклом мигали зеленые огоньки аппаратов, а Мара лежала неподвижно, с закрытыми глазами. Ее лицо было белым, волосы прилипли ко лбу.

Мать перевела взгляд на палату.

— Она использует детей, чтобы вернуть себе деньги.

Я сжал ключ так сильно, что острые края впились в кожу.

— Она родила преждевременно.

— Семь месяцев после развода. Очень удобное совпадение.

Джун шагнула между нами.

— Госпожа Уэйверли, вы не можете находиться в закрытом отделении без разрешения врача.

— А вы не можете вмешиваться в дела семьи.

— Тогда почему ваши люди приехали раньше адвокатов и врачей? — спросил я.

Мать посмотрела на меня холоднее.

— Потому что я спасаю тебя от ошибок.

— Ты спасала меня, когда принесла документы на развод?

Ее пальцы коснулись броши. Этот жест она делала всякий раз, когда собиралась лгать.

— Я показала тебе доказательства.

— Ты показала мне папку и сказала, что Мара украла деньги.

— Потому что это правда.

Я повернул ключ в замке. Металлическая дверца открылась с сухим щелчком.

Внутри лежала узкая черная коробка, перевязанная бечевкой, и конверт с моим именем. На бумаге стояла дата: за два дня до нашего развода.

Мать резко вдохнула.

— Закрой это.

— Почему?

— Потому что ты не понимаешь, с чем играешь.

— Тогда объясни.

Она сделала шаг вперед.

Один из ее людей перекрыл коридор. Джун незаметно нажала кнопку тревоги под стойкой, но сирена не сработала. Кто-то отключил систему.

Я взял конверт. Он был тяжелее, чем должен был быть. Внутри что-то жестко ударилось о бумагу.

— Мара нашла фонд, — сказал я. — Какой фонд?

Мать молчала.

— Тот, через который уходили деньги из семейного счета?

— Ты не имеешь права обвинять меня в больнице.

— А ты имела право обвинить Мару без суда?

Дверь палаты приоткрылась. Молодой врач выглянул наружу.

— Отец детей?

— Я.

— Ваша жена проснулась. Она спрашивает, пришли ли вы.

Мать резко повернулась к нему.

— Пациентка находится под наблюдением. Никаких посетителей.

— Вы кто? — нахмурился врач.

— Ее свекровь.

— Бывшая свекровь, — поправил я.

Врач посмотрел на меня, затем на охранников.

— Мне вызвать полицию?

— Вызовите, — сказал я.

Мать впервые потеряла самообладание.

— Грант, если ты откроешь этот конверт, назад дороги не будет.

— У меня давно нет дороги назад.

Я разорвал край бумаги. Внутри оказался небольшой диктофон, карта памяти и сложенный лист с подписью Мары.

На диктофоне горел красный огонек. Он был включен.

Из динамика раздался голос моей матери, записанный семь месяцев назад:

— Если Грант узнает о детях, он станет опасным.

Мать бросилась ко мне. Я отступил, прижав диктофон к груди.

— Что ты сделала? — спросил я.

Она остановилась в полуметре от меня.

— Я спасала семью.

— От кого?

Диктофон щелкнул, и в коридоре прозвучал другой голос — мой собственный, записанный в день развода. Я услышал, как говорю Маре: «Я больше никогда тебе не поверю».

Мара за стеклом открыла глаза.

Она увидела меня, мать и диктофон. Ее губы дрогнули, но она не произнесла ни слова.

А затем в конце записи раздался голос, которого я не ожидал услышать. Голос моего покойного отца, записанный за неделю до смерти:

— Если со мной что-то случится, ищите вторую подпись в сейфе Гранта. Предательство пришло не извне…

ЧАСТЬ 3

— Предательство пришло не извне, — продолжил голос отца. — Оно сидит за этим столом и носит мое имя.

Диктофон замолчал.

Никто не двигался. Даже аппараты в палате словно стали звучать тише. Я смотрел на мать и видел, как под тональным кремом проступает серый оттенок ее лица.

— Это подделка, — сказала она.

— Ты узнала голос.

— Его можно смонтировать.

— Тогда почему ты попросила меня закрыть конверт?

Она открыла рот, но ответа не нашла.

Врач забрал у меня лист, развернул его и нахмурился.

— Здесь банковские реквизиты и номера переводов.

— Дайте мне, — резко сказала мать.

Я вырвал бумагу из его рук и пробежал глазами строки. Переводы уходили с наших счетов на счета фонда «Северный берег». Получатель — компания, зарегистрированная на имя человека, которого я считал своим главным конкурентом.

Внизу стояли две подписи: моя электронная и материнская.

— Моя подпись украдена, — сказал я.

— Твоя подпись использовалась для операций, — ответила мать. — Ты сам разрешил доступ к счетам.

— Но второй ключ был у тебя.

Джун указала на карту памяти.

— Мара нашла не только это. Она принесла мне копию видеозаписи.

Мать рванулась к ней.

— Где запись?

— В сейфе больницы, — сказала Джун. — Я отправила копию адвокату еще до вашего приезда.

Мать побледнела.

Дверь палаты открылась, и Мара посмотрела прямо на меня. Ее голос был слабым, но ясным.

— Я просила тебя подождать один день, Грант.

Я вошел к ней. Между нами стоял прозрачный столик с двумя крошечными браслетами новорожденных.

— Почему ты не сказала о детях?

— Я пыталась. Ты не дал мне говорить.

— Я думал, ты предала меня.

— А я думала, ты выберешь ее всегда.

В ее глазах не было злости. Только усталость, от которой мне стало хуже, чем от любого обвинения.

Я опустился на стул.

— Мара, я был неправ.

— Ты был не просто неправ. Ты сделал так, чтобы я осталась одна, беременная и без денег.

— Я верну все.

— Мне не нужны деньги, чтобы услышать от тебя правду.

В палату вошел мужчина в темном костюме. Я узнал Павла Рида, семейного адвоката, который присутствовал при нашем разводе.

— Грант, — сказал он, — мне нужно сообщить вам кое-что до того, как это сделает полиция.

Мать резко повернулась.

— Павел, молчи.

Он впервые не послушался ее.

— Документы о краже были составлены по распоряжению Елены. Мара ничего не подписывала. Ее подпись перенесли с брачного соглашения.

Я почувствовал, как кровь отливает от лица.

— Ты знал?

Павел снял очки.

— Я понял это через неделю после развода. Но ваша мать пригрозила моей дочери.

Мара закрыла глаза.

— На записи есть разговор, — сказала Джун. — Елена встречалась с тем самым конкурентом. Она передала ему доступ к счетам, а потом обвинила Мару, чтобы сохранить контроль над семьей.

Мать подошла к кровати.

— Ты не понимаешь, что делаешь, Грант. Если меня арестуют, начнется война.

— Война уже началась. Просто ты все это время стреляла в нас.

В коридоре раздались быстрые шаги. Вошли двое следователей и женщина в строгом сером костюме.

— Грант Уэйверли? — спросила она. — Я следователь Анна Воронова. У нас ордер на обыск вашего дома и офиса.

— Почему моего дома?

Она посмотрела на мать.

— Потому что сегодня вечером из сейфа вашей матери исчез второй комплект документов. И камера у входа записала, кто его вынес.

Мать медленно повернула голову к экрану телефона следователя.

На записи была она сама.

Но за ее плечом стоял человек, которого я считал погибшим много лет назад…