ЧАСТЬ 4

Я не взял трубку.

Телефон звонил в пустоте над кухней, пока звук не стал похож на металлический удар по стеклу.

Отец посмотрел на меня.

— Она знает, где ты живёшь.

— Теперь знаем и мы, где она.

София уже набирала номер полиции. Пальцы у неё дрожали, но голос оставался твёрдым.

— Да, я свидетель по делу о похищении ребёнка и смерти Маргариты Беннетт. У нас есть запись, документы и человек, который наблюдает за домом.

Отец резко поднялся.

— Я сам поеду к нему.

— Нет, — сказал я.

— Даниэль…

— Восемь лет ты ездил один. Восемнадцать месяцев ходил на эти свидания один. Теперь ты никуда не пойдёшь без полиции.

Он хотел возразить, но замолчал.

Впервые за всю мою жизнь отец не стал спорить.

Через семь минут к ресторану подъехали две машины. Полицейские вывели из автомобиля мужчину с фотографии. Его звали Виктор Сальви. Он был бывшим сотрудником приюта, где исчезла Лидия.

— Элена ждёт вас, — сказал он.

— Где? — спросила София.

Виктор усмехнулся.

— Вы думаете, она станет ждать в одном месте?

Один из полицейских достал из его кармана телефон. На экране были десятки фотографий Лидии, её дома, работы и автобусной остановки.

Отец отвернулся.

— Мы опоздали.

— Нет, — ответил я. — Мы наконец пришли вовремя.

В отделении следователь прослушал запись дважды. Потом попросил отца повторить всё с начала.

Отец сидел под белой лампой, сжав медный жетон в ладони.

— Я не убивал Маргариту, — сказал он. — Но я виноват, что не рассказал сыну правду.

Следователь включил запись ещё раз.

И тогда отец услышал собственный голос со стороны — старый, сорванный, отчаянный. На плёнке он кричал: «Маргарита, открой дверь! Я здесь!» Потом слышались шаги, грохот и плач младенца.

Отец закрыл лицо руками.

— Я забыл, что кричал это, — прошептал он.

— Вы не забыли, — сказала София. — Вы заставили себя не помнить.

Отец посмотрел на неё.

— Я думал, что потерял их обеих.

— А Маргарита думала, что вы спасёте её.

Эти слова ударили сильнее любого обвинения.

Через два дня полиция нашла Элену в старом доме у железнодорожной станции. Она пыталась уехать с поддельным паспортом и коробкой детских свидетельств.

Когда её вывели наружу, она увидела отца.

— Ты всё равно пришёл, — сказала она.

— Нет, — ответил он. — Я пришёл не за тобой.

Она впервые перестала улыбаться.

— Тогда за чем?

— За правдой, которую ты украла у моей семьи.

Элена перевела взгляд на меня.

— Твоя мать сама отказалась от девочки.

Я достал из кармана копию записи.

— Скажи это ещё раз.

— Что?

— Повтори свои слова. Только теперь перед камерой.

Она замолчала.

Через неделю Лидия приехала в город. Мы встретились в небольшом кафе возле вокзала. Она была моложе меня на четыре года, носила жёлтый шарф и постоянно крутила ложку в чашке.

— Я не знаю, как к тебе обращаться, — сказала она.

— Никак не нужно. Можешь просто звать меня Даниэлем.

— А ты будешь называть меня Лидией?

— Если ты захочешь.

Она посмотрела на меня и улыбнулась.

— Я хочу.

Отец ждал в машине. Он не решался войти.

Лидия заметила его через окно.

— Это он?

— Да.

— Он знал обо мне?

Я не стал лгать.

— Узнал слишком поздно.

Она долго молчала, потом сказала:

— Пусть зайдёт. Но не сегодня.

Отец кивнул, хотя не мог нас слышать.

В тот вечер он впервые вернулся домой один и открыл комнату, которую восемь лет держал запертой. Там стояла детская кроватка, давно покрытая пылью, и лежала фотография матери в деревянной рамке.

На полке он оставил медный жетон.

Утром я нашёл его у себя на кухне. Отец положил рядом записку: «Теперь он принадлежит тебе».

Я не выбросил жетон.

Но и не стал носить его как талисман.

Через три месяца суд назначил слушания по делу Элены и Виктора. Отец дал показания. София тоже. Лидия попросила не присутствовать в зале.

После заседания отец позвонил мне.

— Она сказала, что мать всё равно простила бы меня.

— Ты веришь?

— Нет.

— Тогда почему плачешь?

— Потому что впервые хочу заслужить её прощение, даже если она никогда не сможет его дать.

Я ничего не ответил.

Иногда молчание — единственное честное слово.

Мы с Лидией начали встречаться по субботам. Сначала разговаривали о пустяках: о супе, погоде, её работе в библиотеке. Потом она принесла рисунок, на котором были изображены два дома, соединённые тонкой линией.

— Это мы? — спросил я.

— Это пока только дверь, — сказала она. — Дом ещё нужно построить.

Я помог ей найти документы, врача и старую фотографию матери. Она не хотела видеть отца до весны.

Отец ждал.

Каждую субботу он покупал два пирога и оставлял один у меня на кухне. Второй отвозил в приют, где когда-то пропала Лидия.

Новая жизнь не началась с громкой победы.

Она началась с мелочей.

Я переехал ближе к реке. Устроился в мастерскую, где реставрировал старую мебель. По утрам заваривал крепкий кофе и открывал окно, даже когда было холодно. Лидия научила меня не спрашивать «почему ты не звонила», если человек только учится доверять.

Первый снег выпал в конце ноября.

Мы стояли у подъезда и смотрели, как белые хлопья ложатся на перила.

— Ты всё ещё злишься на отца? — спросила Лидия.

— Иногда.

— А на маму?

Я подумал.

— Нет. Я злюсь на то, что ей пришлось быть сильной в одиночку.

Лидия взяла меня за руку.

Через неделю пришло письмо от Элены. Его передали через адвоката. Внутри было всего несколько строк: «Ты должен приехать. Я знаю ещё одну тайну о Маргарите».

Я показал письмо отцу.

Он прочитал его, сложил и вернул мне.

— Поедешь?

— Нет.

— Почему?

— Потому что теперь правда не принадлежит ей.

Отец медленно кивнул.

— Я горжусь тобой.

— Не надо гордиться. Просто больше не молчи.

Он опустил глаза.

— Не буду.

Через несколько дней Элена прислала второе письмо. Потом третье. Я не ответил ни на одно.