ЧАСТЬ 4
…Я услышала последние слова и почувствовала, как пальцы сжались вокруг урны.
Мейсон вскочил.
— Камеры не имеют значения. Джеральд, немедленно остановите перевод.
— Уже остановил, — ответил адвокат. — Но теперь банк заблокировал все счета, которыми вы управляли.
— Вы не понимаете, с кем разговариваете.
— Понимаю. С человеком, который много лет распоряжался чужими деньгами и думал, что распоряжается чужой жизнью.
Мейсон бросил на стол телефон. Тот ударился о стекло и заскользил к моему локтю.
Сабрина отступила к двери.
— Я не знала о переводе.
— Ты была в кабинете, — сказал Мейсон.
— Я была там, потому что ты попросил меня проверить документы.
— Ты подписала распоряжение.
— Твоей рукой.
В коридоре послышались быстрые шаги. В дом вошли двое сотрудников банка и женщина из службы внутренней проверки. На её пальто таяли снежинки, хотя на улице ещё только начинался первый снег.
— Мейсон Росс? — спросила она.
— Это частный дом.
— А это распоряжение о временной заморозке активов и требование сохранить все электронные записи.
Она положила документы на стол.
Мейсон посмотрел на меня.
— Ты вызвала их?
— Нет.
— Тогда кто?
— Мой отец, — ответила я. — Он предусмотрел, что ты однажды попробуешь уничтожить доказательства.
Его лицо стало серым.
На следующий день мы приехали в офис фонда. Я сидела в маленькой переговорной с доктором Пателем, Джеральдом и специалистом по проверке. На стене тикали часы. Каждая секунда напоминала мне о семи днях, в течение которых заявка Дейзи лежала без движения.
На большом экране появилась запись из кабинета Мейсона.
Я не хотела смотреть.
Но должна была.
На записи была видна дата — за три недели до смерти Дейзи. Мейсон сидел за столом. Сабрина стояла рядом. Меган держала в руках медицинскую заявку.
— Если мы оплатим это сейчас, Клэр начнёт требовать всё, — говорил Мейсон.
— Но это лечение ребёнка, — отвечала Меган.
— Дейзи всё равно нуждается в постоянном наблюдении. Один препарат ничего не изменит.
— Доктор сказал, что время важно.
Мейсон откинулся в кресле.
— Тогда пусть Клэр сама найдёт деньги. Я не собираюсь превращать фонд в её личный кошелёк.
Запись продолжалась.
— А если девочка не выдержит? — спросила Сабрина.
Мейсон усмехнулся.
— Клэр всегда найдёт, кого обвинить. В конце концов, она для этого и нужна.
В комнате стало так тихо, что я слышала щелчки часов.
Мейсон смотрел на собственное лицо на экране.
— Я был зол, — прошептал он.
— Ты был услышан, — сказал доктор Патель.
— Я не хотел, чтобы она умерла.
— Но ты хотел не платить.
Мейсон закрыл глаза.
Впервые он услышал себя со стороны. Не как успешный руководитель. Не как уставший отец. А как человек, который поставил удобство выше жизни ребёнка.
После просмотра записи внутреннее расследование заняло девять дней. Выяснилось, что Мейсон несколько месяцев переводил деньги фонда на счета компаний, которыми тайно владела Сабрина. Она помогала ему скрывать операции, потому что он обещал развестись со мной и начать новую жизнь.
Меган призналась, что боялась потерять работу. Она передала переписку, где Мейсон требовал не сообщать мне о состоянии заявок.
Сабрина подписала соглашение со следствием и вернула всё, что ещё оставалось на её счетах.
Мейсон пытался позвонить мне сорок три раза за одну неделю.
Я не ответила ни на один звонок.
Его адвокат встретил меня у здания фонда.
— Мистер Росс просит дать ему возможность объясниться.
— Он уже объяснился. На записи.
— Он потерял ребёнка.
— Я тоже.
— Ему нужна поддержка.
Я посмотрела на адвоката.
— Поддержка не отменяет последствий.
Мейсон лишился должности, доступа к семейным счетам и права управлять компанией. Прокуратура открыла дело о мошенничестве и незаконном переводе средств. Суд ещё не вынес решение, но впервые за три года ответственность перестала лежать только на моих плечах.
Вечером я вернулась в детскую.
Комната была пустой.
На полке лежал Бун-Бун. Одно ухо кролика было пришито толстой белой ниткой после того, как Дейзи откусила его во время прорезывания зубов.
Я взяла игрушку и прижала к себе.
Потом заметила под кроватью красный пластиковый стакан. На дне засохла капля клубничного йогурта.
Я не стала его мыть.
Через месяц я продала особняк и переехала в маленькую квартиру возле реки. В ней не было мраморного холла, охраны и длинных коридоров, где каждый звук напоминал о Мейсоне.
Была кухня с жёлтым чайником.
Был подоконник с горшком мяты.
Были две комнаты, в одной из которых стояла белая урна и лежал Бун-Бун.
Я начала работать в детском кардиологическом центре. Сначала мне было трудно заходить туда. Запах спирта, писк приборов и тихие шаги медсестёр возвращали меня в тот день.
Но однажды маленький мальчик спросил меня, умею ли я рисовать ракеты.
— Немного, — ответила я.
— Тогда нарисуйте большую. Чтобы она долетела до папы.
Я нарисовала ракету с красными окнами и жёлтым пламенем.
Он улыбнулся.
В тот вечер я впервые улыбнулась вместе с ним.
Через четыре месяца пришло письмо от Мейсона. Он написал, что начал посещать психолога, что вспоминает голос Дейзи и что теперь понимает, каким был.
В конце стояло: «Позволь мне хотя бы иногда видеть тебя».
Я долго смотрела на экран.
Потом ответила: «Я больше не буду спасать тебя от твоих решений. Общение возможно только через адвокатов и только по вопросам дела».
Он прислал ещё одно сообщение.
«Я люблю её».
Я закрыла глаза.
Любовь, о которой вспоминают после смерти, не может вернуть пропущенные звонки. Не может открыть дверь палаты. Не может вложить лекарство в маленькую ладонь.
Но я больше не хотела жить в ненависти.
Я хотела жить.
Наступила весна. На подоконнике выросла мята, а в центре я стала помогать родителям разбираться с медицинскими документами и страховками. Я научилась говорить «нет», не объясняясь по двадцать минут.
Однажды вечером доктор Патель передал мне конверт.
— Это нашли среди бумаг вашего отца, — сказал он.
Внутри была фотография. Я стояла на берегу реки беременная, а отец держал руку у меня на плече. На обороте он написал: «Клэр, ты сильнее, чем думаешь. Но сила — это не терпеть. Сила — это уйти туда, где тебя больше не ломают».
Я поставила фотографию рядом с урной.
В тот же вечер пошёл снег — поздний, почти прозрачный. Я открыла окно и услышала, как ветер касается стекла.
На полке лежал Бун-Бун. Его белое ухо всё ещё держалось на толстой нитке. Рядом стояла урна с маленькой царапиной в форме полумесяца.
Я взяла её обеими руками.
— Я здесь, Дейзи, — прошептала я.
И впервые это были не слова, которыми я утешала умирающего ребёнка.
Это было обещание, которое я давала себе.
Я поставила урну ближе к окну, чтобы на неё падал свет.
За стеклом медленно кружился снег.
А я больше никуда не ждала Мейсона.
Пропустили начало?
