ЧАСТЬ 4
…следователь позвонил через сорок минут.
Я сидел у окна, а за стеклом дворник смывал с тротуара вчерашний дождь. На столе лежал латунный маяк, рядом стояла чашка остывшего кофе.
— Андрей Лебедев? — спросил женский голос.
— Да.
— Меня зовут Ольга Миронова. Я занимаюсь заявлением вашей бывшей спутницы. Нам нужно, чтобы вы приехали сегодня.
— Конечно.
— И ещё. Мы обнаружили документы, которые могут изменить направление дела.
Я посмотрел на Виктора.
— Какие документы?
— Поддельная доверенность и переписка с нотариусом. Ваша подпись на доверенности не совпадает с образцами. Кроме того, госпожа Воронова пыталась перевести деньги с расчётного счёта управляющей компании.
София сидела в кресле у двери. Она услышала каждое слово.
— Это неправда, — сказала она.
— Я ещё ничего не утверждала, — ответила следователь. — Но советую вам не покидать город и не связываться с заявителем.
София вскочила.
— Андрей, скажи ей, что это недоразумение.
— Я скажу только правду.
— Ты хочешь посадить меня?
— Нет.
Я впервые произнёс это без злости.
— Я просто больше не буду спасать тебя от последствий.
Она начала звонить отцу. Сначала он не отвечал. Потом ответил, и её лицо стало напряжённым.
— Папа, он всё узнал.
Пауза.
— Нет, документы у него.
Ещё пауза.
— Ты говорил, что компания пустая!
Я услышал его голос даже через расстояние.
— Ты должна была получить доступ к счетам, а не устроить публичную сцену.
София медленно опустила телефон.
Виктор собрал бумаги.
— Я прекращаю представлять вас, София, — сказал он. — С этого момента вы общаетесь только через назначенного защитника.
— Вы не можете так со мной поступить!
— Могу. И уже поступил.
Она посмотрела на меня, словно ждала, что я вмешаюсь.
Я не вмешался.
Через час мы приехали в отделение полиции. В коридоре пахло бумагой, дешёвым кофе и мокрыми пальто. София сидела напротив меня, сжав в руках ремешок сумки.
— Ты специально записал тот разговор? — спросила она.
— Нет. Камера записывала зал.
— Но ты знал, что это пригодится.
— Я понял это после твоих угроз.
Следователь включила запись.
Из маленьких колонок снова прозвучал её голос.
«Он всё равно будет сидеть здесь, как верная собачка».
София вздрогнула.
Потом прозвучал мой спокойный ответ Маркусу: «Похоже, приз действительно достался вам».
И её смех.
Она услышала себя целиком — не в памяти, не через оправдания, а со стороны. Впервые ей нечем было перебить собственные слова.
— Я была пьяна, — прошептала она.
— Анализ показал, что вы были трезвы, — сказала Ольга.
— Я была расстроена.
— Это не объясняет поддельную доверенность.
София закрыла лицо ладонями.
В тот день полиция зарегистрировала дело о подделке документов и попытке незаконного перевода денег. Её отец нанял адвоката, но тот отказался вести дело после изучения переписки. Маркуса допросили как свидетеля. Он подтвердил всё: разговор в ресторане, обещания Софии, её слова о квартире и планах завладеть моими счетами.
Я не торжествовал.
У меня просто исчезло ощущение, что я обязан что-то исправить.
Вечером я вернулся домой. Коридор был пуст. Двенадцать мешков уже вывезли, но на полу остался маленький блестящий камешек от её браслета.
Я поднял его и положил в коробку.
Гардеробная стала неожиданно большой. На стене осталась светлая прямоугольная полоса там, где висело зеркало. На полке лежала фотография с надписью «Мой дом. Моя жизнь».
Я перевернул её лицом вниз.
Пустая комната сказала больше, чем все её крики.
Через три недели София получила условный срок, обязалась возместить расходы и подписала соглашение, запрещавшее ей приближаться к зданию. Её отец выплатил компании деньги, которые успел перевести, после чего продал свой загородный дом, чтобы покрыть долги.
Я не следил за этим.
Елена стала чаще заходить ко мне с отчётами, а я начал сам участвовать в работе управляющей компании. Оказалось, я слишком долго прятался за цифрами и доверял людям, которые видели во мне только кошелёк.
По утрам я спускался во двор, проверял освещение, разговаривал с жильцами и иногда помогал дворнику чинить старую калитку. Простые дела возвращали земле под ногами твёрдость.
Через два месяца я переехал из пентхауса в квартиру поменьше в другом районе. Не потому, что хотел сбежать. Просто мне больше не нужен был огромный дом, в котором каждая комната напоминала о чужом спектакле.
Я устроил кабинет у окна. На подоконнике поставил горшок с розмарином. По субботам ходил на рынок за хлебом, а по вечерам учился готовить суп, который раньше заказывал только в ресторанах.
Однажды в ноябре ко мне приехала моя сестра Марина с восьмилетним сыном Егором.
Егор заметил латунный маяк на столе.
— Дядя Андрей, это настоящий маяк?
— Маленький. Но настоящий.
— Он светится?
— Нет. Он напоминает, куда возвращаться.
Мальчик долго рисовал за столом, высунув кончик языка от старания. Потом протянул мне лист.
На рисунке был дом, над ним жёлтый круг, а рядом стоял маленький человек с маяком в руке.
— Это ты, — объяснил Егор. — Ты показываешь дорогу домой.
Я улыбнулся.
— Хороший рисунок.
— А собаки там нет?
Я посмотрел на него и засмеялся впервые за много недель.
— Нет. Собака сама нашла другой двор.
В декабре пришло сообщение от Софии.
«Я всё поняла. Маркус исчез, отец от меня отвернулся. Я была глупой. Давай встретимся хотя бы на десять минут».
Я прочитал его дважды.
Потом она написала снова.
«Я не прошу денег. Я просто хочу поговорить».
Я не ответил.
Через день пришло третье сообщение.
«Ты ведь когда-то любил меня».
Я положил телефон экраном вниз.
Любовь не была оправданием для унижения. И прошлое не давало человеку права снова войти в дверь, которую он сам захлопнул.
Через неделю София пришла к зданию. Камера у входа показала, как она стоит под снегом, держа в руках небольшой пакет. На ней было то самое платье, которое я оплатил за месяц до дня рождения.
Елена позвонила мне.
— Андрей, что делать?
Я посмотрел на экран камеры. София подняла лицо к окнам, будто надеялась увидеть меня.
— Передайте ей пакет через охрану и попросите больше не приходить.
— Может, вы сами поговорите?
— Нет.
— Уверены?
— Теперь уверен.
Охранник вышел к ней. Она что-то сказала, потом передала пакет и ушла по заснеженному тротуару.
Внутри пакета оказалась моя старая рубашка, которую я оставил у неё, и короткая записка.
«Я всё равно была твоим домом».
Я сложил рубашку и убрал её в коробку. Записку разорвал и выбросил.
Дом — это не тот, кто громче всех заявляет на него права.
Дом — это место, где тебе не приходится заслуживать уважение.
В тот вечер выпал первый настоящий снег. Я вышел на балкон, достал из кармана латунный маяк и поставил его на перила. Крошечные окна отражали свет моей новой лампы.
Телефон молчал.
Город шумел внизу, но мне впервые не хотелось никуда бежать и никому ничего доказывать.
Я закрыл дверь, оставив маяк под снегом.
И впервые за долгое время он показывал дорогу не кому-то другому, а мне.
Пропустили начало?
