ЧАСТЬ 4
…Эмили не договорила. В коридоре погасла одна из ламп, и Лили, сидевшая в кресле у кабинета, испуганно прижала к груди своего зайца.
Я подошёл к ней и присел.
— Лили, ты слышала, кто звонил?
Она покачала головой.
— Это был не настоящий голос. Там просто включили запись с моего имени.
— Откуда ты знаешь?
— Он сказал «Адам» так, как говорит мама. А мама говорит мягко.
Эмили посмотрела на меня.
— Она права.
Я встал.
— Доктор Мира, соберите всех сотрудников в процедурной. Никто не покидает клинику.
— Вы не можете отдавать мне приказы.
— Могу. Я финансирую здание.
— А я отвечаю за людей внутри него. Если вы хотите помочь, перестаньте вести себя как хозяин.
Её слова остановили меня сильнее, чем любая опасность.
Я убрал телефон от уха.
— Что нужно сделать?
— Закрыть доступ к архиву, вызвать независимого специалиста по безопасности и проверить каждого, кто имел доступ к карточке Лили.
— Сделайте.
— И не трогайте Виктора, пока не узнаем, кто ещё замешан.
Я повернулся к нему.
Виктор стоял у автомата с водой и смотрел на пластиковый стаканчик, который медленно наполнялся. Его пальцы дрожали.
— Ты знал об этом звонке? — спросил я.
— Нет.
— Кто имеет оригинал договора?
Он посмотрел на меня.
— Я.
Эмили резко вдохнула.
— Ты сказал, что документы уничтожены.
— Копию уничтожили. Оригинал я оставил себе.
— Зачем?
Виктор поставил стаканчик на край автомата. Вода перелилась и потекла по его руке.
— Потому что там есть пункт, о котором вы не знаете.
— Говори.
— Фонд принадлежит не тебе одному. Он связан с компанией твоего отца. Если ты заморозишь счета, люди, которые вложили в него деньги, начнут искать виноватого. Они решат, что это сделал я. Потом доберутся до Эмили и Лили.
Я схватил его за воротник.
— Ты пять лет держал этот документ, чтобы шантажировать меня?
— Чтобы удерживать равновесие.
— Равновесие? Ты отнял у ребёнка лечение.
— Я думал, что болезнь прогрессирует медленнее.
Эмили подошла ближе.
— Ты не думал о моей дочери. Ты думал, что если Адам узнает о ней, он станет человеком. А человеком ты управлять не умел.
Виктор опустил глаза.
Доктор Вейн открыл папку.
— Есть ещё кое-что. Генетический отчёт Лили не совпадает с тем, что мы считали. Мутация у неё наследственная, но она не означает неизбежную слепоту. При правильном лечении можно сохранить часть зрения.
Лили сидела неподвижно.
— Я смогу видеть маму?
Доктор Мира присела рядом.
— Ты уже её видишь. Мы постараемся, чтобы тебе было легче.
— А его?
Она повернулась ко мне.
Я почувствовал, как внутри меня ломается привычное желание купить результат.
— Если она согласится, — ответил я. — Я буду рядом.
Эмили посмотрела на меня.
— Не обещай того, чего не умеешь делать.
— Тогда я научусь.
Ночью мы не ехали к неизвестному человеку. Я не взял Виктора на встречу и не стал играть по правилам тех, кто привык держать людей страхом. Вместо этого доктор Мира связалась с независимой комиссией медицинского фонда, а я передал им все финансовые документы, включая счета, которые мог использовать против меня.
Виктор пытался остановить перевод.
— Ты уничтожишь всё, что строил, — сказал он.
— Нет. Я уничтожаю то, что ты построил моими руками.
— Без меня тебя убьют.
— Возможно.
Я положил перед ним оригинал договора.
— Но я больше не позволю тебе решать, за кого мне умирать.
Он прочитал последнюю страницу и вдруг сел. Там была подпись его младшего брата, Илая Хейла, давно исчезнувшего из города. Илай являлся совладельцем подставных компаний, через которые уходили деньги. Виктор не действовал один.
— Илай жив, — сказал он.
— Где он?
— В старом складском квартале у реки.
— Он звонил из клиники?
Виктор сжал губы.
— Нет. Он боится тебя больше, чем я.
— А запись голоса?
Доктор Вейн тихо произнёс:
— Её сделал сотрудник регистратуры. Он передал Илаю имя Лили, когда увидел карточку.
Через час этот сотрудник сам пришёл в кабинет. Его звали Томас Рид. Он положил на стол ключ-карту и заплакал.
— Я не знал, что они хотят навредить ребёнку, — сказал он. — Они обещали оплатить лечение моей матери.
— Где Илай?
— В старом речном хранилище. Он ждёт Виктора.
Виктор поднял голову.
— Я поеду.
— Нет, — сказала Эмили.
Все посмотрели на неё.
Она держала Лили за плечо, но голос у неё был спокойным.
— Он пять лет заставлял людей ждать. Пусть теперь ждёт ответа от тех, кому причинил вред.
Виктор впервые выглядел не опасным, а старым. Перстень на его пальце треснул у самого камня.
Мы передали документы представителям фонда и медицинской комиссии. Виктор лишился доступа к счетам, Илая нашли по сведениям Томаса, а незаконные переводы вернули детям, которым они предназначались. Я не стал добиваться мести. Мне было достаточно увидеть, как Виктор сам отказался от сделки, которую ему предложили взамен на молчание.
Он мог уйти с деньгами.
Но тогда Лили осталась бы без лечения.
— Я подпишу признание, — сказал он.
— Подпишешь не для меня.
— Для неё.
— Для всех семнадцати детей.
Он кивнул.
Через два дня Лили провели первую процедуру. Эмили сидела рядом, сжимая футляр от очков. Я стоял у стены и не приближался, пока она сама не сказала:
— Можешь сесть.
Я сел у изножья кровати.
Лили лежала под белым покрывалом и держала зайца за лапу.
— Адам?
— Да.
— Ты всё ещё здесь?
— Да.
— Скажи что-нибудь, чтобы я поняла, где ты.
Я не знал, что сказать. Все слова, которыми я управлял людьми, здесь были бесполезны.
Тогда я постучал пальцем по металлической спинке кровати: два коротких удара, один длинный. Так отец когда-то стучал в дверь моего детского шкафа, когда хотел предупредить, что пришёл.
Лили повернула голову.
— Ты стучишь, как папа.
Эмили сжала футляр так, что хрустнул пластик.
— Потому что я и есть твой папа, — сказал я.
Лили долго молчала.
Потом протянула руку.
Я не схватил её. Просто положил ладонь рядом.
Её пальцы нашли мои и осторожно легли на шрам у большого пальца.
— У тебя глаза всё-таки не такие, как у меня, — сказала она.
— Почему?
— У тебя они сердитые.
Эмили тихо рассмеялась сквозь слёзы.
— А мои?
— Твои добрые, потому что ты всё время смотришь на маму.
Я посмотрел на Эмили.
Она не простила меня в тот день. И не должна была. Мы договорились о другом: я буду приходить на лечение, соблюдать правила клиники и не превращать заботу в приказ.
Я продал пентхаус, отказался от управления фондом и передал его независимому совету. Часть денег пошла на программу лечения наследственных заболеваний, а часть — на оплату терапии тем детям, чьи семьи годами стояли в очередях.
Моя империя распалась не от пули и не от предательства врага.
Она закончилась в кабинете детской клиники, когда маленькая девочка попросила меня не стоять далеко.
Через несколько недель Лили снова пришла на обследование. Она всё ещё видела плохо, но уже различала крупные предметы. Доктор Мира поставила перед ней карточки с простыми фигурами.
— Что ты видишь? — спросила она.
Лили наклонилась к столу.
— Круг.
— А рядом?
Девочка улыбнулась и указала на меня.
— Человека, который стучит неправильно.
— Я могу научиться, — сказал я.
Лили подняла руку и постучала по столу: два коротких удара, один длинный.
Я повторил.
Она поправила меня:
— Нет. Последний должен быть тише.
Я попробовал снова.
На этот раз она кивнула.
И в белом кабинете, среди таблиц, капельниц и запаха антисептика, моя дочь впервые узнала меня не по глазам, а по звуку, который я наконец научился слышать.
Пропустили начало?
