ЧАСТЬ 4

На экране было всего две строки.

«Я у главного входа. Девочки должны знать, почему я исчез».

Мама опустилась на стул, будто ноги перестали её держать.

— Не впускайте его, — прошептала она.

Ника резко повернула голову.

— Ты только что сказала, что он жив.

— Я знаю, кто он такой.

— А мы нет, — ответила я.

За дверью палаты Олег кричал, требуя позвонить своему адвокату. Его голос становился всё глуше, пока охранники уводили его дальше по коридору.

Инспектор Мельников посмотрел на маму.

— Вы говорили, что Виктор погиб.

— Он не погиб.

— Почему вы скрывали это от дочерей?

Мама провела пальцами по смятому листу. Бумага хрустела под ногтями.

— Потому что он ушёл сам.

Ника сжала губы.

— Олег тоже так говорил. Что папа бросил нас.

— Он не бросал вас, — сказала мама.

— Тогда где он был?

Мама посмотрела на меня. В её глазах впервые не было привычной настороженности, будто она заранее подбирала ложь.

Там был страх.

— В тюрьме, — сказала она.

Ника резко вдохнула.

Мама продолжила, торопясь, словно если остановится, уже не сможет произнести ни слова.

— Виктор работал водителем у человека, который перевозил краденые лекарства. Он узнал, что Олег участвовал в этом. Виктор хотел рассказать, но Олег подставил его. Подделал документы, будто Виктор украл деньги. Его посадили на семь лет.

— А ты? — спросила я.

— Я знала, что он жив. Получала его письма через сестру. Но Олег сказал, что если я отвечу, он найдёт вас и заберёт. Он показал мне фотографии дома моей матери, школы, ваших окон.

Елена тихо сказала:

— Угрозы объясняют страх. Но не объясняют, почему вы оставляли девочек с ним.

Мама кивнула. В этом движении было больше правды, чем во всех её прежних оправданиях.

— Я думала, что смогу переждать. Потом он начал бить их. Сначала редко. Потом каждый раз, когда злился. Я пыталась закрывать двери, прятать синяки, придумывать лестницы. Я говорила себе, что это временно.

— А когда перестало быть временным? — спросила я.

Она посмотрела на наши руки, соединённые под одеялом.

— Когда вы перестали плакать.

Ответ повис между нами.

Я вспомнила, как Ника однажды сидела на полу ванной и смотрела в одну точку. Олег тогда смеялся, что она наконец-то «поумнела». Мама стояла у зеркала и красила губы, хотя тушь стекала по щекам.

Я думала, она не видит.

Она видела.

Инспектор вышел в коридор и вскоре вернулся с мужчиной лет пятидесяти. Он держал в руках коричневую дорожную сумку с выцветшей нашивкой в виде жёлтой звезды. На его лице был длинный шрам у подбородка.

Мама отвернулась.

Мужчина остановился у двери.

— Лера? Ника?

Ника спряталась за моим плечом.

Я не могла ответить.

— Я Виктор, — сказал он. — Ваш отец.

Его голос оказался совсем не таким, каким я представляла голос отца. Не громким. Не уверенным. Он звучал хрипло, будто каждое слово проходило через ржавое сито.

— Почему ты не пришёл? — спросила Ника.

Виктор посмотрел на маму, потом на нас.

— Потому что мне сказали, что вы не хотите меня видеть.

Мама закрыла глаза.

— Я не писала этого.

— Письма писала ты, — сказал Виктор. — Но деньги отправляла не мне.

Инспектор положил перед ним распечатку переводов.

— Деньги уходили Виктору Савину, но счёт принадлежал его двоюродному брату. Виктор получил только последнее перечисление. Сегодня утром.

Я посмотрела на маму.

— Ты платила ему за то, чтобы он молчал?

— Нет. Я платила человеку, который обещал достать Виктора из страны и забрать нас. Но он обманул меня. Каждый раз говорил: ещё немного, ещё один перевод.

— И ради этого ты позволяла Олегу получать выплаты за наши травмы? — спросила я.

Мама не стала отрицать.

— Я боялась, что если денег не будет, он убьёт нас.

Елена достала из коробки ещё один лист.

— Лера, это не письмо Виктору. Это заявление, которое вы написали в школе пять месяцев назад. Вы попросили не отправлять его в службу защиты детей, потому что боялись, что мать посадят.

Я узнала лист по загнутому уголку.

Под текстом стояла наша общая подпись. Неровная. Детская. Но написали её мы обе.

«Мы хотим, чтобы мама ушла вместе с нами. Мы не хотим, чтобы её забрали. Но Олег должен уйти».

У меня заболело горло.

Мы не просили спасти нас от матери.

Мы просили спасти мать от него.

Инспектор тихо сказал:

— Это заявление станет частью дела. Но решение о детях будет приниматься не сегодня ночью. Сегодня важно другое: Олег не приблизится к вам, а взрослые наконец перестанут решать за вас, что вы должны забыть.

— А мама? — спросила Ника.

Мама вздрогнула.

Инспектор ответил не сразу.

— Она тоже не уедет с вами. Но сможет говорить с вами только рядом с сотрудником больницы и специалистом. Если вы захотите.

Ника посмотрела на меня.

Много лет мы принимали решения шёпотом, под одеялом, пока за стеной шагал Олег. Теперь все ждали нашего ответа.

Я повернулась к маме.

— Я не знаю, смогу ли простить тебя.

Она кивнула.

— Я знаю.

— И не обещай, что всё исправишь.

— Не буду.

— Тогда скажи правду до конца. Почему ты сегодня повезла нас в больницу?

Мама сжала ладони.

— Потому что Олег сказал, что в этот раз вы не доживёте до утра. Он хотел спрятать вас в старом гараже, пока синяки не сойдут. Я поняла, что если снова соглашусь, вас уже никто не найдёт. Я ударила его бутылкой и сама вызвала скорую.

Ника смотрела на неё, не моргая.

— Но в больнице ты снова солгала.

— Да.

— Почему?

— Потому что страх не исчезает в тот момент, когда ты наконец делаешь правильный шаг.

Эти слова не оправдали её.

Но они были правдой.

Виктор сделал шаг вперёд.

— Я не прошу вас называть меня папой. Я не заслужил этого просто потому, что выжили без меня.

Я посмотрела на его дорожную сумку. На жёлтой нашивке не хватало одного уголка, и под ней проступала старая ткань.

— Ты останешься? — спросила я.

— Если вы позволите.

Ника протянула руку не к нему, а к краю сумки.

— Тогда сядь. Только не подходи быстро.

Он сел на стул у стены.

Мама заплакала беззвучно. Елена убрала письма обратно в жестяную коробку. Инспектор вышел оформить документы, а за дверью больницы продолжали звучать шаги, голоса и звон металлического кольца Олега о поручень.

Я держала Нику за руку.

Три сжатия.

Не оставляй меня.

Я ответила ей четырьмя.

Я здесь.

А потом Виктор тихо спросил:

— Что вы любили делать до того, как всё это началось?

Ника посмотрела на меня.

Я впервые за ночь позволила себе подумать не о лестнице, не о синяках и не о следующем ударе.

— Мы строили из картонных коробок корабли, — сказала я. — Но никогда не знали, куда плыть.

Виктор снял с дорожной сумки жёлтую нашивку и положил её на тумбочку.

— Тогда завтра начнём с карты.