ЧАСТЬ 4
Я бросился к палате Блайт.
Сигнал аппарата резал воздух. На экране пульс девочки метался, будто маленькая птица билась о стекло. Джона проснулся и вцепился в край кровати.
— Папа, ей больно?
— Не подходи к ней, — крикнул Йейтс.
Я обернулся.
— Ты больше ничего не назначаешь.
— Если остановить введение, она умрёт через минуты.
Елена подбежала к панели и посмотрела на пакет с препаратом. На прозрачной трубке была наклейка с кодом, частично закрытая белым пластырем.
— Это не тот препарат, который указан в карте, — сказала она.
— Отойдите от оборудования, — потребовал Йейтс.
— Я работала в этой лаборатории. Я знаю маркировку.
Прескотт сорвал пластырь. Под ним оказался другой код — тот же, что стоял в старом отчёте Женевьевы.
— Что это? — спросил я.
Елена взглянула на Йейтса.
— Состав, который разрушает клетки костного мозга, если его вводить после облучения. Они назвали его поддерживающей терапией.
— Он убивает их? — спросил я.
— Не сразу. Он делает так, чтобы анализы выглядели хуже, а болезнь казалась неизлечимой.
Я почувствовал, как внутри что-то оборвалось.
Два года я верил каждому слову Йейтса. Оплачивал счета. Перевозил детей из одной клиники в другую. Просил врачей увеличить дозы, когда им становилось хуже. Я думал, что сражаюсь за жизнь близнецов, а на самом деле сам открывал дверь тому, кто их губил.
— Отключите пакет, — сказал я.
— Если вы ошибётесь… — начал Йейтс.
— Отключите.
Елена перекрыла зажим. Через несколько секунд сигнал изменился. Блайт застонала, но её пульс перестал падать.
Джона прижал ладонь к стеклу.
— Она останется?
— Да, сынок, — ответил я. — Она останется.
Йейтс отступил к стене.
— Вы не понимаете, что сделали. Если дети выживут, программа станет известна. Сотни семей потеряют надежду.
— Нет, — сказала Елена. — Они потеряют ложь.
Я посмотрел на карту памяти. На ней были платежи, подписи, номера образцов и отчёты, которые Женевьева собирала тайком. Но одна строка не давала мне покоя: счёт, открытый на моё имя.
— Кто подписал документы от моего лица?
Прескотт молча достал из кармана тонкий конверт.
— Я нашёл его в сейфе Женевьевы. Она оставила инструкцию перед смертью: если дети заболеют, передать вам только после появления Елены.
— Почему ты не показал мне его раньше?
— Я не знал, можно ли доверять вам.
Эти слова резанули сильнее, чем я ожидал.
— Мне?
— Ваша жена написала, что человек, который украл вашу подпись, находится внутри дома. Она боялась, что вы тоже под наблюдением.
Прескотт вскрыл конверт. Внутри лежала копия доверенности, выданной моим управляющим фонда Ричарду Вейлу. Именно он имел право переводить деньги и подписывать медицинские соглашения от моего имени.
Я позвонил ему.
Он ответил после второго гудка.
— Лоусон, что случилось? Я слышал о нападении.
— Ты подписывал разрешения на программу?
На том конце повисла пауза.
— Я действовал в интересах фонда.
— Ты подписывал их?
— Женевьева хотела закрыть проект. Ты бы не позволил уничтожить лечение, которое могло спасти тысячи детей.
— Ты знал, что препарат убивает моих детей?
— Я знал, что риск существует.
Елена закрыла глаза.
— Авария тоже была риском? — спросил я.
Ричард тяжело выдохнул.
— Женевьева собиралась уничтожить все образцы. Йейтс сказал, что остановит её. Я не думал, что он будет преследовать машину.
— Но ты знал, что он сел за руль.
— Я думал, он просто поговорит с ней.
В трубке раздался металлический звук, словно Ричард уронил что-то на пол.
— Где ты? — спросил я.
— В клинике.
— Уезжай оттуда.
— Лоусон, послушай меня. Если ты обнародуешь материалы, фонд рухнет. Ты потеряешь всё.
Я посмотрел на Блайт. На её худом лице появилась слабая краска. Джона всё ещё держал ладонь на стекле.
— Фонд уже потерял право существовать в прежнем виде.
Я отключил вызов и передал планшет Прескотту.
— Отправь все файлы журналистам, попечителям фонда и семьям, чьи дети проходили программу. Одновременно.
— Если сделать это, вернуть ничего будет нельзя.
— Именно поэтому Женевьева и оставила мне карту.
В коридоре раздался грохот. Двое охранников, работавших на Ричарда, ворвались через боковую дверь. Один поднял оружие, но Прескотт оказался быстрее. Он выбил ствол, прижал мужчину к стене и крикнул второму остановиться.
Йейтс попытался пробраться к палате.
Я схватил его за ворот халата.
— Ты хотел добраться до детей?
— Я хотел закончить лечение.
— Ты хотел закончить эксперимент.
Он посмотрел на меня с неожиданной усталостью.
— Ваша жена была умной. Слишком умной. Она поняла, что препарат работает только на тех, чьи клетки ещё можно восстановить. Ваши дети были первыми подходящими носителями. Если бы они прожили ещё год, мы бы доказали эффективность.
— Ты говоришь о них как о пробирках.
— Я спасал будущее.
— Нет. Ты спасал своё имя.
Елена подошла ближе.
— Вы говорили Женевьеве, что у вас нет выбора, — сказала она. — Но выбор был каждый раз, когда вы меняли цифры в отчёте. Каждый раз, когда отправляли ей угрозы. Каждый раз, когда вводили детям препарат.
Йейтс посмотрел на неё.
— Ты всё равно помогала мне.
Елена вздрогнула.
— Я не знала.
— Ты подписывала накладные.
— Я подписывала получение образцов, а не разрешение на лечение.
— Подпись есть.
— А рядом была подпись Ричарда. И запись о том, что ты приказал внести изменения после закрытия лаборатории.
Она вынула из кармана медную пластинку. На её обратной стороне оказался крошечный листок, сложенный в четыре раза.
— Женевьева записала всё от руки, потому что боялась электронных систем. В ту ночь она приехала ко мне не из-за ожерелья. Она приехала, потому что уже знала: за её машиной следят.
— Почему ты не сказала мне сразу? — спросил я.
Елена посмотрела на детей.
— Потому что у меня не было доказательств. А если бы я пришла к вам без них, Йейтс узнал бы, где я. Он убил человека, который пытался передать мне архив.
— Кто это был?
— Мой брат. Он работал водителем в клинике.
Я не нашёл слов, которые могли бы вернуть ей брата. Поэтому просто протянул руку. Елена не сразу, но вложила пальцы в мою ладонь.
В тот же час файлы Женевьевы разошлись по всему миру. Семьи начали звонить в фонд. Врачи, увидевшие подменённые коды, отказались продолжать лечение по старым схемам. Йейтса вывели из дома не люди в форме, а сами попечители фонда, которые приехали после публикации документов и потребовали от него отдать ключи от лаборатории. Ричард уехал из клиники до рассвета, но его собственная переписка уже была среди отправленных материалов.
Я не стал преследовать его лично.
Я сделал то, чего он боялся больше всего: прекратил финансировать закрытую программу и передал все средства независимой комиссии врачей и семьям пострадавших. Это означало потерю большей части империи. Но деньги, заработанные на молчании, не могли быть основанием для спасения моих детей.
Через два дня анализы близнецов изменились.
Не чудесно. Не сразу.
Им по-прежнему было тяжело. Они продолжали уставать, им требовались переливания и лечение, от которого дрожали их маленькие тела. Но разрушительный препарат больше не поступал в их кровь, и костный мозг начал отвечать на настоящую терапию.
Блайт попросила Елену войти в палату.
— Ты знала маму? — спросила она.
— Да.
— Она боялась?
Елена присела рядом с кроватью.
— Очень.
— Но всё равно пришла к папе?
— Да.
Джона поднял деревянный самолёт.
— Мама спрятала в нём секрет?
— Она спрятала способ вас защитить.
Мальчик задумался.
— Тогда мы оставим его себе?
Я хотел ответить, но не смог. Елена коснулась днища игрушки, где ещё виднелась тонкая царапина от шпильки.
— Нет, — сказала она. — Этот секрет должен увидеть каждый, кто потерял ребёнка из-за такой лжи.
Блайт крепче сжала её пальцы.
— А ты придёшь завтра?
Елена посмотрела на меня.
Я кивнул.
— Приду, — ответила она.
Позже, когда дети уснули, я вернулся в кабинет. На столе лежало серебряное ожерелье Женевьевы. Я не стал убирать его в сейф. Рядом лежала её записка, карта памяти и деревянный самолёт с открытым днищем.
Из больничного крыла донёсся голос Блайт:
— Папа, Джона снова держит меня за руку!
Я поднял голову.
— Значит, он боится?
— Нет, — крикнул Джона. — Я просто не хочу, чтобы она летела без меня!
Елена засмеялась впервые за всё время, а я услышал, как над палатой снова ровно запищал аппарат.
На этот раз этот звук не отсчитывал последние минуты.
Он звал нас дальше.
Пропустили начало?
