Врачи оставили моим детям десять дней, но нищая женщина у ворот назвала имя моей погибшей жены — и охрана побледнела

В тот вечер врач сказал, что мои шестилетние близнецы умрут через десять дней, а у ворот моего дома появилась промокшая женщина с вещью моей погибшей жены.

Доктор Франклин Йейтс стоял рядом со мной у стеклянной стены палаты. За ней спали Джона и Блайт — одинаково бледные, без волос, слишком маленькие под белыми одеялами. Аппараты мерно поскрипывали, а на стекле отражалось моё лицо, которое я почти не узнавал.

— Мы исчерпали всё, что их организмы способны выдержать, — сказал Йейтс.

— Вы сказали, что новый курс поможет.

— Он помог бы, если бы болезнь реагировала на лечение.

Я сжал край стола так сильно, что ноготь впился в ладонь.

— Сколько времени?

Доктор отвёл глаза.

— Десять дней. Может быть, меньше.

За стеклом Джона пошевелился. Я вошёл в палату, стараясь не смотреть на трубки, закреплённые прозрачными пластырями. На тумбочке лежал маленький деревянный самолёт — единственная игрушка, которую сын ещё просил не убирать.

— Папа? — прошептал он.

— Я здесь.

Блайт открыла глаза и протянула ко мне тонкую руку.

— Папа, если я уйду первой, Джона сможет пойти со мной?

Я замер. Эти слова ударили сильнее любого выстрела.

— Никто никуда не уйдёт.

— Мама ушла, — сказала она и посмотрела на пустой стул у кровати.

Женевьева погибла два года назад на загородной дороге. Мне сообщили, что грузовик пересёк разделительную полосу. Смерть была мгновенной. Я похоронил её в серебряном ожерелье с крошечным голубым камнем, которое подарил ей на нашу первую годовщину.

Я построил империю, способную пережить войну. У моего дома были двенадцатиметровые стены, вооружённая охрана и подземное помещение, где хранились оружие и документы. Но ни деньги, ни власть, ни сталь не могли защитить моих детей от крови, текущей в их венах.

В три часа дня ко мне в кабинет вошёл Прескотт Хейл, начальник безопасности. На его мокром плаще блестели капли дождя.

— Она всё ещё у ворот, — сказал он.

— Кто?

— Женщина, которая спрашивает о работе сиделки.

— Мы никого не нанимаем.

— Я ей это объяснил.

— Тогда уберите её.

Прескотт не двинулся. Его пальцы медленно сжались на ремне кобуры.

— В чём дело?

— Она знает, что дети умирают.

Я поднялся так резко, что кресло ударилось о стену.

— Об этом знают только врачи, я и медицинский директор фонда.

— Она назвала их по именам.

За окном охранник держал женщину на расстоянии от ворот. На ней было старое коричневое пальто, а с его рукава стекала вода. Она стояла босиком в промокших носках, будто добиралась сюда пешком.

— Введите её, — сказал я.

Через несколько минут двое охранников привели незнакомку в кабинет. Ей было около тридцати. Тёмные волосы прилипли к щекам, а под глазами залегли глубокие тени.

— Имя? — спросил я.

— Елена Уорд.

— Откуда вы знаете о моих детях?

Она посмотрела на дверь, за которой находилась палата.

— Я должна их увидеть.

— Вы сначала объясните, зачем пришли.

— Не здесь.

— Вы стоите в моём доме и диктуете условия?

Елена сглотнула. Затем медленно просунула руку под свитер.

Охранники мгновенно подняли оружие.

— Не двигаться! — рявкнул Прескотт.

— Опустите оружие, — приказал я.

Елена достала тонкую серебряную цепочку. На ней висел маленький голубой камень.

Я перестал дышать.

— Где вы это взяли? — спросил я.

— Ваша жена дала мне ожерелье за три недели до смерти.

Комната покачнулась. Я ухватился за край стола.

— Женевьева была похоронена с ним.

— Нет, мистер Мерсер. В гроб положили подделку.

Она достала из кармана промокший лист бумаги, развернула его и положила передо мной.

В верхней строке стояли имена моих детей. Ниже — дата, поставленная за год до их рождения.

— Я пришла не за работой, — сказала Елена. — Женевьева заставила меня поклясться, что если с ней что-нибудь случится, я найду вас и покажу этот документ.

Я поднял глаза.

— Что это?

Елена взглянула на камеры в углах потолка и едва слышно произнесла:

— Причина, по которой лечение не действует. И если человек, убивший Женевьеву, узнает, что я здесь, этой ночью погибнем не только мы…

ЧАСТЬ 2

— Кто убил мою жену? — спросил я.

Елена не ответила сразу. Она прижимала ожерелье к груди, будто маленький камень мог остановить пулю. На столе между нами лежал медицинский лист, испачканный дождевой водой, и чернила расплывались возле фамилий детей.

— Сначала отведите меня к ним, — сказала она.

— Вы не в том положении, чтобы ставить условия.

— А вы не в том положении, чтобы терять время.

В семь минут четвёртого за дверью раздался резкий сигнал. Один из охранников коснулся наушника.

— Внешние камеры на северной стене погасли, — сказал он.

Прескотт посмотрел на меня.

— Это невозможно. Там отдельное питание.

— Теперь возможно, — ответила Елена.

Я отправил двух охранников проверить генератор, а сам повёл её в медицинское крыло. Под подошвами блестел пол, пахло хлоркой и горячим пластиком. Елена шла, опираясь на стену, но не просила помощи.

У палаты Блайт она остановилась.

— Они всегда держатся за руки, когда им страшно? — спросила она.

— Да.

— Женевьева говорила, что Блайт сжимает пальцы Джоны даже во сне.

Я резко повернулся.

— Вы были знакомы с ней до рождения детей?

Елена посмотрела на стекло.

— Я работала в клинике «Белмонт».

— В какой должности?

— Лаборантом в отделе клеточной терапии.

— И что связывало вас с моей женой?

— Она пришла туда за помощью.

За стеклом Блайт закашлялась. Джона попытался подняться, и капельница качнулась на стойке. Я вошёл к детям, поправил сыну одеяло и проверил дочери лоб.

— Кто эта женщина? — спросила Блайт.

— Друг мамы.

Елена подошла к стеклу, но не вошла.

— Она принесла вам имена, — прошептала она.

— Мамины? — спросил Джона.

— И вашу историю.

Мальчик коснулся деревянного самолёта.

— Мама обещала вернуться.

Елена закрыла рот ладонью. В её глазах блеснули слёзы, но она заставила себя не отвернуться.

В пять часов вечера Прескотт ворвался в палату.

— На дороге нашли машину, которая следила за домом. Водитель успел уйти.

— Номер? — спросил я.

— Украденный.

Елена вытащила из кармана сложенный платок. В его угол была вшита маленькая медная пластинка с выгравированными цифрами.

— Женевьева дала мне это после аварии, — сказала она. — Она сказала, что если вы увидите номер, то поймёте: она не погибла случайно.

— Почему вы молчали два года?

— Потому что человек, который приказал ей замолчать, контролировал клинику, фонд и половину вашей охраны.

— Назовите его.

— Женевьева не знала наверняка. Она знала только, что ваши дети стали частью опыта, о котором вы никогда не слышали.

Я почувствовал, как холод поднимается от живота к горлу.

— Моих детей использовали?

— Ваши эмбрионы были включены в программу лечения наследственных болезней. Без вашего согласия. Женевьева подписала документы, думая, что это обычное наблюдение во время беременности.

— Почему тогда в отчёте стоят имена Джоны и Блайт?

— Потому что их записали ещё до рождения. Врачам нужен был не диагноз. Им нужен был результат.

В этот момент дверь распахнулась. Вошёл доктор Йейтс, белый халат был безупречен, но на манжете темнела свежая капля крови.

— Что здесь происходит? — спросил он.

Елена отступила.

— Франклин, — сказал я.

Он посмотрел на ожерелье в её руке и изменился в лице.

— Вы должны немедленно передать эту женщину мне.

— Почему?

— Она украла материалы из клиники и опасна для детей.

— Откуда вы знаете, что у неё материалы?

Йейтс замолчал на долю секунды, затем указал на медицинский лист.

— Этот отчёт поддельный.

— Вы его уже видели? — спросил я.

Его пальцы дрогнули.

Прескотт достал оружие, но направил его не на Елену. В дальнем конце коридора погас свет.

— Все назад, — сказал он.

Из динамика раздался голос неизвестного мужчины:

— Лоусон Мерсер, если через пять минут Елена не выйдет из здания, близнецы получат последнюю дозу препарата…

Йейтс резко побледнел, а Елена посмотрела на него так, словно именно его и ждала увидеть.

— Они уже знают, что я принесла, — прошептала она. — Но не знают, что Женевьева оставила ещё одну вещь. Она спрятана там, где вы никогда не искали…

ЧАСТЬ 3

— Где? — спросил я.

Елена посмотрела не на Йейтса и не на Прескотта. Она смотрела на деревянный самолёт в руках Джоны.

— В игрушке.

Джона прижал её к груди.

— Мама сама положила туда что-то?

— Да. Когда приезжала в клинику в последний раз.

Йейтс шагнул к двери.

— Он бредит. У ребёнка высокая температура, а эта женщина пытается вскрыть игрушку.

— Вы назвали его состояние до того, как вошли в палату, — сказал я. — Вы знали, что у него жар.

— Я его врач.

— Вы были в другом крыле.

Прескотт перегородил ему путь. Его рука лежала возле кобуры, но глаза не отрывались от Йейтса.

— Отойдите от детей, доктор.

— Хейл, вы не понимаете, кому служите.

— Я служу человеку, который платит мне, а не тому, кто отключает камеры.

Голос из динамика снова раздался в коридоре:

— Осталось четыре минуты.

Блайт за стеклом заплакала. Я вошёл в палату и забрал самолёт у Джоны. На его днище, под слоем облупившейся краски, виднелась тонкая щель. Елена достала из волос металлическую шпильку и поддела край.

Внутри лежал свёрнутый лист и крошечный медный ключ.

Я развернул бумагу. Это была записка Женевьевы, написанная её почерком.

«Лоусон, если ты читаешь это, значит, мне не удалось поговорить с тобой. Не верь диагнозу, который тебе назовут первым. Ищи в архиве родильного отделения папку семьдесят два. Подпись поставил человек, которому ты доверяешь больше всех».

Под запиской стояла дата за три недели до аварии.

— Папка семьдесят два, — прошептал я.

Елена достала второй лист.

— Я нашла её в старом архиве. Здесь указано, что во время беременности Женевьеве ввели экспериментальный препарат. Он должен был исправить генетическую ошибку у детей, но вызвал повреждение костного мозга. Йейтс знал об этом.

Я повернулся к врачу.

— Ты лечил последствия собственного опыта.

— Это не так, — ответил он.

— Тогда почему твоя подпись стоит под разрешением?

Он рванулся к столу, но Прескотт схватил его за плечо.

— Не трогайте меня!

— Подпись похожа на мою, — сказал Йейтс, — но документ мог быть подделан.

— Мог, — произнесла Елена. — Только вот копия хранится не у меня.

Она вынула из подкладки пальто тонкий лист с печатью клиники.

— Оригинал подписывала Женевьева. Она отказалась продолжать программу. После этого Йейтс изменил дозировку и внёс в журнал ложные сведения о естественном заболевании.

Доктор побледнел.

— Ты ничего не понимаешь. Если программу закрывали, погибали сотни детей, которым она могла помочь.

— Поэтому ты выбрал моих? — спросил я.

— Ты владел фондом. У тебя были деньги, связи, возможность оплатить всё. Я думал, что они выдержат.

— А Женевьева?

Йейтс отвёл взгляд.

— Она собиралась рассказать тебе.

Елена сжала кулаки.

— Она приехала ко мне в ночь перед аварией. Сказала, что у неё есть доказательства. Утром я узнала, что она погибла.

— Ты был за рулём той машины, — сказал я.

Йейтс дёрнулся.

— Я не убивал её.

— Тогда кто?

В коридоре вдруг послышались быстрые шаги. Один из охранников вбежал, прижимая руку к боку.

— Прескотт… среди людей есть предатель. Двое ушли к генераторной.

Он передал мне карту памяти, зажатую в окровавленной ладони.

— Женевьева оставила это в сейфе фонда. Я нашёл её сегодня утром.

Йейтс посмотрел на карту и прошептал:

— Она не могла успеть.

— Успела, — сказал Прескотт. — И оставила распоряжение, которое вступает в силу после её смерти.

Я вставил карту в защищённый планшет. На экране появилась банковская выписка: все платежи на лечение близнецов за последние два года уходили не в клинику, а на счёт компании, принадлежащей Йейтсу.

Но следующая строка заставила меня забыть о нём.

Получателем последнего перевода была фирма, зарегистрированная на имя Лоусона Мерсера.

Я смотрел на свою подпись, поставленную под переводом, которого никогда не делал.

В этот момент аппарат в палате Блайт резко запищал.

Доктор Йейтс улыбнулся уголком рта.

— Вы нашли только половину правды, мистер Мерсер. Вторая половина сейчас лежит рядом с вашей дочерью…