ЧАСТЬ 4

Подпись была моей.

Я смотрел на экран и не мог заставить себя моргнуть.

— Это невозможно, — сказала Эвелин.

Юлиан перестал дёргать Сару за руку.

— Что там? — спросила она.

Я повернул телефон к ней.

Сара увидела договор и отшатнулась.

— Нет.

— Ты знаешь эту компанию? — спросил я.

Она молчала.

Юлиан вырвал телефон у меня, пробежал глазами страницу и выругался.

Реннер медленно поднялся из кресла.

— Компания оформлена на имя Ханны, но зарегистрирована два месяца назад.

— Кто имеет к ней доступ? — спросил я.

Дэниел уже открывал ноутбук.

— Сейчас проверю.

В кабинете стало тесно от чужого дыхания. За стеной Лили тихо разговаривала с помощницей Эвелин. Я слышал её голос и цеплялся за него, как за верёвку над пропастью.

Сара вдруг шагнула ко мне.

— Маркус, выслушай меня.

— Ты давала моей дочери вещество.

— Я не хотела причинить ей вред.

— Ты снимала её страх, чтобы отнять у неё право жить со мной.

— Я хотела, чтобы ты понял, что ей нужна другая среда.

— С домом за шесть миллионов долларов?

Она побледнела.

Юлиан резко бросил папку на стол.

— Хватит изображать святую. Ты сама просила ускорить процедуру.

— Не смей говорить со мной так.

— Ты обещала, что Маркус уедет и не вернётся до подписания документов.

— Ты сказал, что всё законно.

— Я сказал, что никто не станет проверять, если доктор подтвердит нестабильность.

Реннер прикрыл рот ладонью.

Сара поняла, что сказала слишком много, и отступила к стене. Там висел старый портрет Ханны, который я не снимал после её смерти. Лицо Сары оказалось рядом с лицом моей первой жены, и от этого мне стало физически больно.

Дэниел поднял глаза от ноутбука.

— Маркус, компания зарегистрирована через нотариальную контору Кроу. Но подпись поставлена не тобой.

— Тогда чья?

— Скан твоей подписи. Её взяли из старого договора по фонду.

Я посмотрел на Юлиана.

— Ты собирался продать дом от имени умершей женщины, используя поддельную подпись её вдовца.

— Продажа ещё не состоялась.

— Но заявка уже ушла в реестр.

— Её можно отменить.

— Не тобой.

В коридоре появились двое сотрудников фонда и женщина из службы защиты детей. Они не кричали и не устраивали сцены. Просто забрали документы, телефоны и папку с заявлением.

Сара бросилась к двери соседней комнаты.

— Я хочу увидеть Лили.

Эвелин перегородила ей путь.

— Она увидит тебя только тогда, когда сама этого захочет.

— Я её мать.

— Нет, — тихо сказал я. — Ты была взрослым человеком, которому она доверяла. Это хуже.

Сара посмотрела на меня с такой яростью, что я почти узнал в ней женщину, которую когда-то любил.

— Ты думаешь, Ханна оставила тебе всё просто так? — выплюнула она. — Она знала, что ты превратишь дочь в маленькую пленницу. Ты контролировал каждый её шаг, каждую няню, каждый доллар. Я пыталась вытащить Лили из твоей тени.

— Тогда почему ты не ушла?

— Потому что ты бы забрал дом, деньги и ребёнка.

— Дом принадлежал Лили. Не тебе.

Сара опустила глаза.

И в этот момент в кабинет вошла Лили.

Эвелин не успела её остановить. Девочка увидела Сару, замерла, а потом спряталась за мою спину. Её ладонь обхватила мой палец.

Сара заплакала.

— Лили, я хотела помочь.

— Ты говорила, что папа отдаст меня чужим людям, — ответила дочь.

— Я испугалась.

— Ты говорила, что если я не выпью сок, папа будет сердиться.

Сара прикрыла лицо руками.

Лили выглянула из-за меня.

— А что было в бутылочке?

Реннер ответил вместо Сары:

— Лекарство, которое тебе не назначали.

Девочка посмотрела на меня.

— Я умру?

Я присел перед ней, хотя колени дрожали.

— Нет. Врач уже проверяет тебя. Ты не виновата ни в одном своём слове и ни в одной своей слезе.

— А мама виновата?

Я поднял взгляд на Сару.

Она стояла у стола, сжимая ремешок сумки. Ей хотелось получить деньги, дом и власть над ребёнком. Но она потеряла то, ради чего, возможно, вообще вошла в нашу семью: доверие Лили.

— Виновата, — сказал я. — Но решать, что будет дальше, будут взрослые, которые отвечают за безопасность.

Сара закрыла глаза.

Юлиан попытался выйти, но у двери его остановили сотрудники фонда. Позже выяснилось, что он использовал долги Реннера не впервые. Он заманивал врачей и опекунов в похожие схемы, а деньги проводил через несколько компаний. Дом на острове должен был стать самой крупной сделкой.

Однако главным доказательством оказалась не запись с кухни.

Реннер передал все медицинские отчёты и признал, что подписал ложное заключение. Он же сообщил, что Сара несколько раз просила его изменить дозировку в документах, чтобы симптомы выглядели опаснее.

Благодаря этому фонд заблокировал продажу, а Лили назначили независимое обследование. Её не отправили в учреждение и не разлучили со мной.

Но победа не была лёгкой.

Сару обязали проходить длительную программу лечения и запретили приближаться к Лили без сопровождения. Юлиан потерял право работать с семейными фондами и должен был вернуть деньги, которыми подкупил Реннера. Дело о подделке документов и незаконном обращении с ребёнком передали властям, но я не поехал за ними, когда их увозили.

Мне было достаточно увидеть, как Юлиан смотрит на папку с договором.

Он всё ещё думал о доме.

А дом больше не был призом.

Через неделю я отвёз Лили на Мартас-Винъярд. Не чтобы показать ей богатство и не чтобы спрятать её от прошлого. Я хотел, чтобы она сама увидела место, о котором Сара и Юлиан говорили как о добыче.

Утром мы стояли на веранде. Ветер трепал белую ленту на её заколке-луне. Внизу шумел океан, а на столе лежала новая папка — с документами фонда, переписанными так, чтобы Лили могла понять их, когда станет старше.

— Папа, этот дом теперь мой?

— Да.

— А можно сделать здесь комнату для бабушки Эвелин?

— Можно.

— И маленькую библиотеку для мамы Ханны?

Я провёл пальцем по старой фотографии, которую привёз из дома.

— Она бы хотела.

Лили долго смотрела на океан.

— А Сара сможет сюда прийти?

Я не стал отвечать сразу.

— Когда ты сама захочешь и когда специалисты скажут, что это безопасно.

— Я пока не хочу.

— Тогда так и будет.

Она кивнула, а потом достала из кармана маленькую пластиковую бутылочку. Я узнал её мгновенно. Ту самую, из которой Сара наливала воду для капель.

Лили нашла её среди игрушек, когда мы собирали вещи.

— Я хочу выбросить её не потому, что мне страшно, — сказала она. — А потому, что она больше не должна решать, что со мной происходит.

Она подошла к контейнеру для стекла и опустила бутылочку внутрь.

Звук был коротким и звонким.

Не громче кухонного стакана.

Но я понял: Лили сама поставила точку там, где взрослые пытались написать за неё всю жизнь.

В тот вечер мы сидели за столом, разбирая документы фонда. Она рисовала на полях маленьких китов, а я объяснял, почему дом нельзя продавать без её согласия.

— Папа, а если кто-нибудь снова скажет, что я трудная?

— Я спрошу, почему он решил, что страх ребёнка удобнее назвать трудностью.

— А если он не ответит?

Я посмотрел на её рисунок. Кит выпрыгивал из волн, а в его пасти была жёлтая заколка в форме луны.

— Тогда мы не станем отдавать ему свои слова.

Лили улыбнулась и придвинула ко мне лист.

— Подпиши здесь.

— Что это?

— Разрешение построить библиотеку.

Я взял ручку. Внизу она уже написала крупными неровными буквами: «Для историй, которые нельзя заставить замолчать».

Я поставил подпись рядом с её именем.

А потом Лили закрыла папку с планом продажи дома и положила сверху свою заколку-луну.