ЧАСТЬ 4
— Кто вы? — спросил я.
В трубке на несколько секунд стало тихо.
Потом женщина ответила:
— Меня зовут Елена Арройо. Я была юристом вашего отца.
У меня перехватило дыхание.
Я посмотрел на лист с его подписью. Бумага дрожала между пальцами, хотя в операционной было душно.
— Мой отец умер три года назад.
— Я знаю. Поэтому и звоню вам, пока ещё не поздно.
Эстебан рванулся к телефону, но Рубен перегородил ему дорогу.
— Отойдите от Хулиана.
— Ты не понимаешь, кто такая эта женщина, — процедил Эстебан.
Елена услышала его голос.
— Он рядом?
— Да.
— Тогда включите громкую связь.
Я нажал кнопку.
— Говорите.
— Ваш отец, Мигель Эррера, не был просто консультантом заповедника. Он владел землёй, на которой построен «Дикий горизонт», и большей частью оборудования. Но десять лет назад он создал благотворительный фонд, чтобы животные никогда не становились товаром.
Я сжал край стола.
— Почему я ничего об этом не знал?
— Потому что он специально скрыл ваше имя из документов. Он боялся, что люди, наживавшиеся на редких животных, используют вас, чтобы добраться до фонда.
Эстебан коротко усмехнулся.
— Удобная сказка.
— Это не сказка, Эстебан, — ответила Елена. — Я держу оригинал завещания и нотариальный реестр. Вы получили право управлять заповедником только при одном условии: ни одно животное не может быть продано, вывезено или передано частному владельцу.
Патрисия подняла голову.
— Значит, он нарушил условие.
— Нарушил не один раз. Но для расторжения договора нужна подпись наследника.
Я посмотрел на отца в своей памяти: его широкие ладони, запах машинного масла, привычка записывать каждую мелочь в маленький зелёный блокнот. После его смерти я думал, что он оставил мне только долги и молчание.
Оказалось, он оставил мне ответственность.
— Что с документами? — спросил я.
— Они у меня. Но есть ещё одна проблема. Банк уже получил распоряжение передать заповедник покупателю утром. Подпись под распоряжением поставил Эстебан.
— Он не мог распоряжаться землёй.
— Не мог. Но если до рассвета не будет официального отказа фонда, покупатель начнёт вывоз животных.
Эстебан шагнул к окну.
— Я спасал этот заповедник, пока твой отец играл в благородство. Когда закончились деньги, я брал их там, где давали. Корм не покупают красивыми обещаниями.
— Ты продавал животных.
— Я продавал тех, кого всё равно никто не хотел содержать!
Ньев за стеклом операционной слабо дёрнул лапой. Патрисия наклонилась к нему.
— Хулиан, операция закончена. Но он может не пережить ночь.
Я подошёл к льву. На его боку лежала белая повязка, закреплённая широкими полосами. Из-под неё торчал край металлического жетона, который Самуэль положил рядом с рентгеновским снимком.
Эстебан увидел его и внезапно бросился к столу.
— Отдайте мне этот жетон!
Самуэль отступил.
— Зачем?
— Это собственность питомника.
— На нём кровь животного, — сказала Патрисия. — И номер клетки.
Эстебан сжал кулаки.
— Вы не понимаете! Если этот жетон попадёт в документы, сделка рухнет.
Все замерли.
Он сам только что сказал то, что мы пытались доказать.
Томас открыл журнал на нужной странице.
— Номер семь — это не клетка. Это номер грузовика. На нём Ньева вывезли из заповедника.
Елена сказала по громкой связи:
— Хулиан, подпишите заявление о расторжении управления. Я отправлю его нотариусу прямо сейчас.
Я взял ручку. Но прежде чем поставить подпись, посмотрел на Эстебана.
— Если я подпишу, заповедник останется без денег. Животные могут погибнуть от голода.
— Нет, — сказала Елена. — Ваш отец предусмотрел и это. В завещании есть запасной фонд, но доступ к нему открывается только после смены управляющего.
— Кто станет управляющим?
Она помолчала.
— Вы.
У меня пересохло во рту.
Я подписал.
Эстебан опустился на стул, словно из него вынули кости. Он хотел сохранить деньги, влияние и право распоряжаться чужими жизнями. В итоге потерял всё сразу: сделка сорвалась, его подпись стала доказательством, а Томас и его сын передали свои показания нотариусу.
Никто не кричал и не торжествовал. Самуэль просто продолжал следить за приборами, потому что у Ньева оставалась ночь, которую он должен был пережить.
Утром мы вернулись в заповедник. Я вошёл в административный кабинет Эстебана и увидел на стене фотографию моего отца. Рядом висел старый ключ от карантина номер семь.
Эстебан стоял у стола.
— Ты действительно думаешь, что справишься? — спросил он.
— Нет.
Он поднял брови.
— Тогда зачем подписал?
— Потому что Ньев справился, хотя ты сделал всё, чтобы он не смог.
Эстебан опустил взгляд.
Через два дня он сам отвёз в нотариальную контору все журналы, счета и ключи. Не из раскаяния. Он понял, что без этих документов не сможет получить ни песо от покупателя. Но именно его жадность вернула нам то, что он прятал годами.
Его не посадили. Фонд расторг договор и потребовал возмещения ущерба, а Эстебан лишился права работать с животными. Он уехал из Соноры, оставив после себя пустой кабинет и счета, которые уже нельзя было спрятать.
Томас стал заведовать ночными обходами. Его сын рассказал, где находился питомник «Лаго-Норте», и там нашли ещё семерых животных. Их перевезли в безопасные места.
Патрисия осталась лечить Ньева.
Он выжил, но долго не вставал. Каждый раз, когда я входил в лечебный вольер, он открывал глаза и следил за моей рукой. Я не пытался прикоснуться к нему. Просто садился рядом с сеткой и читал записи отца из зелёного блокнота.
На восьмой день Ньев поднялся.
Неловко. С трудом. Но сам.
Патрисия вытерла глаза рукавом.
— Видел?
— Да.
— Он идёт к тебе.
Ньев подошёл к сетке и остановился напротив меня. Между нами оставалось меньше метра. Его белая морда была испещрена шрамами, но взгляд стал яснее.
Я поднял металлический жетон, который Самуэль сохранил после операции.
— Это больше не твой номер.
Ньев коснулся носом прутьев.
Я прикрепил жетон не к его ошейнику, а к деревянной табличке возле вольера. Под номером семь появилась новая надпись: «Ньев. Спасён здесь. Выбрался сам».
Вечером Елена позвонила и сказала, что отец оставил ещё одно письмо. Я открыл его в кабинете, где раньше сидел Эстебан.
«Хулиан, если ты читаешь это, значит, тебе пришлось выбирать между удобной ложью и тяжёлой правдой. Не выбирай ради меня. Выбирай ради тех, кто не может открыть рот и рассказать, что с ним сделали».
Я перечитал письмо дважды.
За стеной Ньев издал низкий, хриплый звук. Не крик боли. Не угрожающий рык.
Он звал к себе ночь, пустыню и всех, кто когда-то решил, что белое животное слишком заметно, чтобы выжить.
Я вышел к вольеру и ответил ему тем же шёпотом:
— Я слышу тебя, Ньев.
И в темноте номер семь больше не был номером клетки.
Пропустили начало?
