На празднике свекровь обвинила меня в краже, а муж вытолкнул босую за ворота — но его рука вдруг дрогнула

Кевин вытолкнул меня за кованую калитку так резко, что боль в повреждённом плече вспыхнула до самых пальцев, а оборванная ткань платья зацепилась за ржавый завиток.

Я едва не упала на раскалённый бетон. Под ладонью хрустнула мелкая галька, босые ступни сразу обожгло, а одной рукой я пыталась прикрыть живот, другой удерживала платье у груди. Внутри меня шевельнулся ребёнок, словно тоже почувствовал страх.

— Убирайся отсюда! — крикнул Кевин. — Ты опозорила мою мать!

Я повернулась к нему, не веря собственным ушам.

— Это я опозорила твою мать? Она обвинила меня в краже, а ты порвал на мне платье!

За его спиной стояли гости. Женщина с бокалом замерла возле стола с тортом, двоюродный брат Кевина держал в руке тарелку с недоеденным пирогом, а дети притихли у надувного бассейна. Все смотрели на меня, но никто не подошёл.

На моём платье, кремовом, с маленькими вышитыми листьями на подоле, теперь зиял длинный разрыв от талии до бедра. Я купила его после первого ультразвукового обследования и спрятала чек в карман, потому что Кевин смеялся над каждой покупкой для беременных. В этот день я надела его, надеясь хотя бы один вечер выглядеть не пациенткой с перевязанным плечом, а его женой.

Не получилось.

— Вернись и извинись перед мамой, — сказал Кевин, выходя на дорожку.

— Перед ней?

— Перед всеми. Ты полезла в её сумку, устроила сцену и решила, что тебе всё сойдёт с рук из-за беременности.

Я почувствовала, как кровь стучит в висках.

— Я не трогала её сумку. Я даже не знала, что у неё пропал кулон.

Его мать, Беверли, стояла у входа в дом, сжимая чёрную лакированную сумочку обеими руками. На её шее осталась тонкая красная полоска от цепочки, которой уже не было.

— Он лежал в шкатулке утром, — громко сказала она. — А потом пришла Оливия. Больше никто не заходил в спальню.

— Я принесла тебе лекарства и сразу спустилась вниз, — ответила я.

— Ты была одна наверху целых десять минут.

— Потому что Кевин попросил меня взять его пиджак!

— Хватит! — рявкнул он.

Он снова схватил меня за здоровую руку. Пальцы впились так сильно, что на коже остались белые полумесяцы.

— Ты сейчас войдёшь и скажешь, что погорячилась.

— А если не войду?

Его лицо стало жёстким.

— Тогда сама отвечай за последствия.

В этот момент из-за стола поднялась Рэйчел, тётя Кевина. Ей было за шестьдесят, и она единственная на празднике не смотрела на меня с раздражением. В руке она держала маленькую серебряную ложку, которой до этого размешивала чай.

— Достаточно, — произнесла она.

Кевин даже не обернулся.

— Рэйчел, не вмешивайся.

— Я вмешаюсь, потому что видела, кто положил кулон в сумку.

На дворе стало так тихо, что я услышала, как ветер перевернул бумажную салфетку на столе.

Беверли побледнела.

— Не говори глупостей.

Рэйчел медленно поставила ложку на блюдце.

— Открой сумку.

— Ты сошла с ума?

— Открой её, Беверли.

Кевин посмотрел на мать, потом на меня. В его руке дрогнул ключ от машины.

— Мама, открой сумку, — сказал он уже тише.

Беверли отступила на шаг и прижала сумочку к животу. Я стояла на горячем бетоне, чувствуя, как кровь из порезанной ступни смешивается с пылью, и понимала: сейчас решалось не только, кто украл кулон.

Рэйчел подошла к Беверли и протянула руку к застёжке……

ЧАСТЬ 2

…Кевин перехватил руку тёти, но Рэйчел резко высвободилась.

— Убери пальцы, — сказала она. — Ты уже сделал достаточно.

— Я не позволю превращать день рождения моей матери в цирк.

— Цирк устроил не тот, кто просит открыть сумку. Цирк устроил тот, кто вытолкнул беременную женщину босиком на улицу.

Её слова ударили по двору сильнее любого крика. Несколько гостей опустили глаза. Женщина с бокалом поставила его на подоконник и достала телефон, чтобы вызвать помощь, но Кевин заметил это.

— Никому не звони! — приказал он.

— Она ранена, — возразила женщина.

— Это семейное дело.

Я прислонилась плечом к каменному столбу у ворот. Повреждённое плечо пульсировало, а в животе снова болезненно потянуло. Я испугалась и прижала ладонь к ткани, стараясь дышать медленно.

Рэйчел заметила это.

— Оливия, садись.

— Я не хочу заходить в этот дом.

— Тогда сядь на ступеньку.

— Я справлюсь.

Я сказала это из упрямства, хотя колени уже дрожали. Кевин услышал и усмехнулся.

— Конечно, справишься. Ты всегда любила изображать жертву.

Я посмотрела на него.

— Ты сейчас обвиняешь меня в том, что сам сделал?

— Я защищал маму.

— Ты порвал моё платье.

— Потому что ты сопротивлялась.

Рэйчел резко повернулась к нему.

— Она сопротивлялась, когда ты тащил её за руку. Я видела.

— Ты видела только то, что хотела увидеть.

— Нет, Кевин. Я видела всё.

Беверли наконец расстегнула сумочку. Её пальцы дрожали, но не от слабости — она злилась. Внутри лежали пудреница, кошелёк, связка ключей и маленький флакон духов. Она начала выкладывать вещи на садовый стол.

— Довольны? — процедила она.

— Внутренний карман, — сказала Рэйчел.

Беверли замерла.

— Там ничего нет.

— Тогда тебе нечего бояться.

Кевин закрыл глаза на секунду.

— Мама, открой.

Она бросила на него короткий взгляд, полный раздражения, и расстегнула внутреннюю молнию. Из глубины сумки показалась цепочка с янтарным кулоном в форме капли.

Кто-то ахнул.

Я почувствовала не облегчение, а холод. Меня уже успели назвать воровкой, унизить и вытолкнуть из дома. Одного найденного кулона было недостаточно, чтобы вернуть всё назад.

— Я забыла, что положила его туда, — сказала Беверли.

— Ты забыла кулон стоимостью в несколько тысяч? — спросила Рэйчел.

— Я была занята гостями.

— А Оливию зачем обвинила?

Беверли поджала губы.

— Потому что она была наверху.

— И потому что тебе было удобно сделать виноватой именно её, — ответила Рэйчел.

Кевин взял кулон со стола и подошёл ко мне. Он держал его в кулаке, будто это был не кусок золота, а доказательство, которое могло спасти его лицо.

— Оливия, пойдём внутрь, — сказал он.

— Зачем?

— Поговорим без зрителей.

— Зрители уже всё видели.

— Я могу объяснить.

— Объясни здесь.

Он оглянулся на гостей. Его губы сжались.

— Я ошибся, что вытолкнул тебя. Но ты тоже довела всех.

У меня перехватило дыхание.

— Ты называешь ошибкой то, что я стою босиком и истекаю кровью?

Рэйчел встала рядом со мной.

— Кевин, отойди.

— Это моя жена.

— Именно поэтому ты обязан был защищать её, а не устраивать расправу.

В этот момент со стороны дома раздался звон разбитого стекла. Все повернули головы. На крыльцо вышел младший брат Кевина, Марк, бледный и растерянный. В руке он держал старую коричневую папку, которую я раньше никогда не видела.

— Кевин, — сказал он, — тебе нужно прочитать это до того, как ты снова попросишь Оливию войти в дом.

Кевин нахмурился.

— Что это?

Марк посмотрел на Беверли, и в его взгляде появилось что-то похожее на страх.

— То, что она собиралась спрятать вместе с кулоном……

ЧАСТЬ 3

…Кевин выхватил папку у Марка, но тот удержал её второй рукой.

— Не рви её, — сказал Марк. — Здесь документы на сейф и копии банковских переводов.

— Какие ещё переводы?

— Те, о которых ты не знал.

Беверли шагнула к ним.

— Марк, немедленно отдай мне папку.

— Нет.

Это короткое слово изменило выражение лиц всех присутствующих. Марк всегда уступал матери. Даже сейчас его голос дрожал, но он не отступил.

Рэйчел взяла папку и положила её на стол рядом с кулоном.

— Говори, Марк.

— Утром я пришёл раньше всех. Мама попросила меня принести из спальни коробку с украшениями. Когда я вошёл, она разговаривала по телефону и не заметила меня. Я услышал, как она сказала, что после сегодняшнего вечера Оливия больше не сможет претендовать на дом.

Кевин резко повернулся к матери.

— Что это значит?

— Он всё переврал.

— Тогда объясни.

Беверли молчала, и на её запястье блеснули дорогие часы.

Марк раскрыл папку. На первой странице стоял договор, подписанный за три недели до праздника. Дом, в котором проходило торжество, был оформлен на Кевина, но в документе имелось условие: если он разводится в течение года после рождения ребёнка, имущество переходит в совместное владение супругов.

— Мама хотела заставить Оливию уйти до рождения ребёнка, — сказал Марк. — Тогда условие не вступило бы в силу.

Я смотрела на бумагу, а в голове гулко отдавался каждый шаг Кевина, каждый его приказ вернуться внутрь.

— Ты знал об этом? — спросила я.

Кевин не ответил.

— Кевин, ты знал?

— Я знал только, что дом нельзя продавать до рождения ребёнка.

— Это не ответ.

Рэйчел перевернула следующую страницу. Там лежала банковская выписка. С моего счёта, куда я откладывала деньги на лечение плеча и ребёнка, за последние два месяца исчезли крупные суммы.

Получателем значился счёт Беверли.

Я почувствовала, как земля качнулась под ногами.

— Ты брала мои деньги?

Беверли вскинула подбородок.

— Я одалживала их Кевину. У него были долги.

Кевин резко повернулся к ней.

— Ты сказала, что это деньги из семейного фонда.

— Потому что иначе ты бы не взял.

— Ты использовала её счёт?

— А ты собирался позволить этой женщине забрать дом и оставить тебя ни с чем?

Я посмотрела на Кевина. Он побледнел, но всё ещё держал кулон в руке.

— Значит, обвинение в краже было частью плана?

— Нет, — выдохнул он.

— Тогда почему именно сегодня?

Ответила Беверли.

— Потому что ты должна была подписать бумаги о расторжении брака до того, как гости разъедутся.

Кевин уставился на неё.

— Ты сказала, что это согласие на медицинское сопровождение.

Рэйчел достала из папки ещё один лист.

— Здесь подпись Оливии должна была появиться под признанием, что она добровольно покидает дом и не имеет претензий на имущество.

У меня задрожали пальцы.

Я поняла: меня хотели не просто унизить. Меня хотели лишить права вернуться.

В этот момент телефон Марка зазвонил. Он взглянул на экран, и лицо его стало серым.

— Кто это? — спросил Кевин.

Марк поднял глаза.

— Женщина из клиники. Она сказала, что результаты обследования Оливии отправили не ей, а твоей матери. И там есть одна вещь, о которой вы оба не знаете……