ЧАСТЬ 4 — Я нашёл чужого ребёнка у постели дочери, но после её первого смеха мой самый верный человек побледнел

ЧАСТЬ 4

Я прижал телефон к уху.

— Какое имя она сказала?

Врач на другом конце линии тяжело выдохнул.

— Изабелла.

Софи смотрела на меня, будто всё это время ждала именно этого вопроса.

— Где вы? — спросил я.

— В клинике. Архивный корпус. Я нашёл папку, которую должен был уничтожить по распоряжению вашей жены.

— Не трогайте её.

— Уже поздно. Здесь кое-кто есть.

В трубке послышался грохот, затем короткий вскрик. Связь оборвалась.

Я бросился к Марко.

— Верните его.

Двое охранников остановились.

Марко обернулся. На его лице не осталось прежней уверенности.

— Что случилось?

— В клинике кто-то ищет документы Изабеллы. Ты отправил туда людей?

Он молчал.

Я схватил его за воротник и прижал к стене. Деревянная панель глухо треснула.

— Отвечай.

— Я не трогал клинику.

— Тогда кто?

Марко посмотрел на Елену.

— Она знает.

Елена медленно покачала головой.

— Нет. Я знаю только то, что Изабелла сказала мне перед смертью.

Я отпустил Марко.

— Говори.

Она подошла к столу, взяла письмо и развернула его дрожащими пальцами. Внутри была ещё одна страница, сложенная вчетверо. Я не заметил её раньше.

— Изабелла просила меня не возвращаться, пока Софи не начнёт говорить сама. Она считала, что болезнь дочери связана не с горем.

— Что ты имеешь в виду?

— Перед смертью она узнала, что Софи получала успокоительное, которое ей не назначали. Маленькими дозами. Ей становилось всё хуже, а врачи думали, что это развитие болезни.

Я почувствовал, как холод проходит по позвоночнику.

— Кто имел доступ к лекарствам?

Анна опустила голову.

— Я видела флакон у Марко, — сказала она. — Семь месяцев назад. Он сказал, что это средство для сна, потому что Софи мучилась ночью.

Марко резко повернулся к ней.

— Ты ничего не понимаешь.

— Зато я помню запах, — ответила Анна. — Горький миндаль и спирт. Такой же запах был у лекарства, после которого Софи перестала узнавать меня.

Я посмотрел на Марко.

— Ты отравлял мою дочь?

— Я замедлял её реакцию, — сказал он.

Елена закрыла глаза.

— Зачем?

— Чтобы Лоренцо не успел объявить наследника. Пока Софи была без сознания, я мог подписывать документы от его имени. После смерти Изабеллы компания рассыпалась бы без сильной руки.

— Ты хотел компанию, — произнёс я.

— Я хотел сохранить то, что построил вместе с тобой.

— Ты хотел, чтобы я зависел от тебя.

Он не ответил.

Я вызвал охрану и распорядился запереть все кабинеты Марко, но не позволил никому трогать его до моего возвращения. Мне нужно было самому увидеть документы в клинике. Не ради мести. Ради Софи.

Через сорок минут мы приехали в архивный корпус. Там пахло пылью, йодом и мокрой штукатуркой. Дверь была распахнута. Внутри лежал доктор Савельев, живой, но с разбитой бровью.

— Они искали папку, — сказал он. — Но не нашли.

— Где она?

Доктор указал на старый шкаф с медицинскими картами.

Я вытащил третий ряд папок. За ними стояла жестяная коробка из-под печенья. На крышке была наклеена детская наклейка с красной ракетой.

Такая же, как на пластыре Томаса.

Внутри лежали счета, рецепты и письмо Изабеллы.

«Лоренцо, я не обвиняю Елену. Томас — твой сын. Марко убедил меня, что если ты узнаешь о ребёнке, он убьёт его. Но он ошибся в одном: я не собираюсь молчать. Если со мной что-то случится, отдай эти документы человеку, который не боится потерять власть».

Я перечитал последнюю строку.

В коробке лежал ещё один лист — заявление о передаче управления компанией независимому совету, если Лоренцо Моретти окажется неспособен принимать решения.

Под ним стояла подпись Изабеллы.

И рядом — подпись Марко как свидетеля.

Он не просто скрывал Томаса.

Он помогал Изабелле подготовить защиту, а потом решил, что сможет забрать всё себе.

Вернувшись домой, я нашёл Марко в кабинете. Он сидел у стола, руки были свободны, но рядом стояли охранники.

— Ты мог уничтожить бумаги, — сказал я.

— Мог.

— Почему не уничтожил?

Он поднял на меня глаза.

— Потому что Изабелла попросила меня защитить вас. Она знала, что после её смерти вы станете жестоким и пустым. Сказала, что я должен удержать компанию, пока вы не вернётесь к детям.

— А потом ты решил, что дети мешают тебе.

— Я решил, что дети уничтожат всё.

— Нет. Всё уничтожил ты.

Марко встал.

— Ты собираешься отдать меня властям?

— Я собираюсь сделать то, чего ты боялся больше всего.

Я положил на стол документы из клиники.

— Завтра на собрании совета ты сам расскажешь, как управлял компанией, пока моя дочь лежала под лекарствами, а мой сын рос под чужой фамилией.

— Они разорвут тебя вместе со мной.

— Пусть.

— Ты потеряешь половину состояния.

— Значит, половина была построена на твоём страхе.

Он опустил взгляд на бумаги.

— А если я откажусь?

— Тогда я передам документы тем, кто умеет разбирать такие дела. Но прежде ты подпишешь передачу своей доли в фонд лечения детей. Не мне. Не Томасу. Детям, которых взрослые сделали удобными и тихими.

Марко долго смотрел на ручку.

Потом взял её.

На собрании он признался сам. Не из раскаяния. Он понял, что после публикации документов потеряет всё, что пытался удержать. Его долю передали фонду, а управление компанией перешло к совету, который Изабелла когда-то предусмотрела. Ему запретили приближаться к дому и детям. Дальше его судьбой занялись люди, которым я передал все бумаги, но я не поехал следом.

Мне нужно было остаться с Софи.

Она сидела в медицинском крыле рядом с Томасом. Между ними лежал плюшевый лев. Мальчик аккуратно пришил ему оторванное ухо красной ниткой, а Софи держала иглу и следила за каждым движением.

— Папа, — сказала она, когда я вошёл.

Это слово всё ещё резало мне грудь.

Я сел рядом.

— Я здесь.

— Томас останется?

Елена стояла у стены, прижимая к груди тот самый медный медальон.

Я посмотрел на неё.

— Если вы захотите.

Она не ответила сразу.

— Я не могу жить в доме, где за ребёнка решают другие.

— Тогда мы устроим всё иначе. Отдельный дом, отдельные счета, охрана только по вашему согласию. Томас будет носить мою фамилию, если сам когда-нибудь этого захочет.

— А вы?

— Я буду его отцом. Не владельцем.

Елена впервые за весь вечер подняла глаза.

Софи протянула ей руку.

— Мама, садись.

Елена села на край кровати. Томас тут же сунул ей льва.

— Он боится бабочек, — объяснил мальчик.

— Тогда будем лечить его разговором, — сказала она.

Софи посмотрела на брата и улыбнулась.

— Барфоломей глупый.

Томас возмущённо ахнул.

— Он храбрый!

— Он боится бабочек.

— Но всё равно храбрый.

Я наклонился к Софи.

— Ты помнишь маму?

Она долго думала.

— Она сказала: не отдавай Томаса дяде.

Елена закрыла лицо ладонями.

Я сжал кулаки, чтобы не дать боли подняться выше горла.

Изабелла всё-таки успела достучаться до меня. Просто ей понадобились годы, закрытый архив и два ребёнка, которые нашли друг друга без разрешения взрослых.

Софи взяла льва, положила его между собой и Томасом и строго сказала:

— Завтра он будет играть с нами.

— А если Барфоломей снова испугается? — спросил Томас.

Софи посмотрела на меня.

— Тогда папа будет держать его за лапу.

Я взял игрушечного льва. Его мех был тёплым от детских рук, а красная нитка на ухе торчала неровным узлом.

И впервые за много лет мне доверили не власть, не тайну и не чужую жизнь.

Мне доверили детскую игрушку.

— Не отпускай, папа, — сказала Софи.

Я сжал львиную лапу и ответил:

— Не отпущу.