ЧАСТЬ 4
— Я не подпишу ничего, — сказала Моника.
Мы стояли в коридоре больницы, пока врачи увозили Джолин в родильное отделение. За стеклянной дверью мелькали белые халаты, металлические подносы и красная лампа над входом.
— Ты ещё не знаешь, что именно там написано, — ответил я.
— Знаю достаточно. Десмонд хотел использовать меня как ширму. Если я стану распорядителем фонда, он сможет вернуть себе управление через доверенных лиц.
— Но после его ареста все документы будут проверять.
— А деньги исчезнут раньше, чем их проверят.
Она сунула руку в портфель и достала маленький ключ на медной цепочке.
— Это от банковской ячейки. Я нашла его среди бумаг Десмонда. Он думал, что я не понимаю, зачем в договоре стоит отдельный пункт о наследнике.
Трент нахмурился.
— Почему ты не показала ключ раньше?
— Потому что не была уверена, что Грант не работает вместе с ним.
Эти слова ударили сильнее, чем я ожидал.
Я не стал возражать.
Пять месяцев Джолин считала меня человеком, который согласился на её исчезновение. А я пять месяцев считал её мёртвой. Десмонд построил между нами не стену, а два разных мира.
Из родильного отделения вышла медсестра.
— Кто отец ребёнка?
— Я, — ответил я.
— Мать просит вас подойти. Но только вас.
Я вошёл. Джолин лежала на узкой кровати, пальцы вцепились в край простыни. Её лицо было бледным, на виске блестел пот.
— Ты должен забрать ключ, — сказала она.
— Моника уже нашла его.
— Нет. Там не только деньги.
— Что ещё?
Джолин закрыла глаза.
— Десмонд приходил ко мне не один. В тот день у него был человек из совета организации. Он сказал, что если я не исчезну, тебя признают неспособным управлять делом. Они хотели посадить тебя под опеку.
— Почему?
— Потому что твой отец оставил контроль не Десмонду. Он оставил его тебе, но с условием: ты должен был отказаться от незаконных операций и вывести организацию из теневого бизнеса.
Я почувствовал, как внутри всё перевернулось.
— Десмонд скрывал завещание?
— Он сказал, что твой отец погиб, не оставив распоряжений. Но перед тем как уехать, Десмонд показал мне копию. Он хотел, чтобы ты женился на Монике, подписал договор и сохранил всё как было.
Джолин сжала мою руку.
— Я не знала, можно ли тебе верить. Но я знала: если ребёнок родится под его контролем, у нас не останется выбора.
Дверь распахнулась. Моника стояла на пороге, держа в руках запечатанный пакет.
— Я нашла это в ячейке, — сказала она. — Там была не только копия завещания. Там письмо твоего отца.
Она протянула пакет мне.
На конверте стояла дата за три дня до его смерти. Бумага была исписана знакомым почерком.
«Грант, если ты читаешь это, значит, Десмонд убедил тебя, что власть важнее людей. Не верь ему. Организация должна прекратить существование в прежнем виде. Оставь только законные предприятия, выплати долги тем, кого мы использовали, и не позволяй никому управлять твоей семьёй вместо тебя».
Я опустил письмо.
В этот момент из родильного отделения донёсся первый крик ребёнка.
Джолин заплакала. Я тоже не удержался.
Через час мне пришлось сделать то, чего Десмонд боялся больше всего. Я собрал совет организации прямо в конференц-зале больницы. На столе лежали оригинальная книга клиники, договор Моники, письмо моего отца и ключ от банковской ячейки.
Трое членов совета пытались говорить о репутации.
— Если ты отменишь распоряжение, счета будут заморожены, — сказал один из них.
— Пусть замораживают.
— Ты потеряешь склады и охранный бизнес.
— Если эти предприятия существуют только благодаря страху, я не собираюсь их сохранять.
Моника положила перед ними договор.
— А если кто-нибудь попытается вывести деньги, копии документов уже у людей, которые знают, что делать.
Она не назвала их. Это было разумно.
Хью Беннет сидел у стены, прижимая к коленям старую книгу учёта. Его дочь получила защиту и вырвалась из долговой ловушки, потому что Моника передала ей деньги из собственного счёта. Она не просила благодарности.
Десмонда доставили в зал позже. Он был без пиджака, с разбитой губой и наручниками на запястьях. Его обвиняли не в одной подделке. Хью передал оригиналы, Моника — финансовые документы, а Трент нашёл людей, которых Десмонд шантажировал годами.
Но я не хотел смотреть, как его увозят.
Я хотел услышать ответ на один вопрос.
— Почему ты не убил меня? — спросил я.
Десмонд усмехнулся.
— Потому что ты был полезнее живым.
— А Джолин?
Он посмотрел на меня через плечо.
— Она была твоей слабостью.
— Нет. Она была единственным человеком, которого ты не смог купить.
Его лицо изменилось, когда он понял, что лишился не только денег. Он потерял контроль над историей, которую сам придумал.
Свадьбу отменили через два дня.
Моника не стала моей женой и не стала распорядителем фонда. Она согласилась временно управлять только теми счетами, которые были связаны с законными предприятиями, пока независимая комиссия разбирала документы. Я подписал распоряжение, по которому деньги моего отца направлялись на выплаты бывшим сотрудникам и людям, пострадавшим от деятельности организации.
Джолин назвала сына Теодором. В честь моего отца, но не в честь его фамилии.
— Я не хочу, чтобы ребёнок рос под чужим именем и чужими приказами, — сказала она.
— Тогда пусть он сам решит, кем быть.
— А ты?
Я посмотрел на малыша. Он спал, сжимая пальцами край белого комбинезончика с вышитой уточкой — того самого, который Джолин не смогла купить в магазине.
Я вернулся туда через неделю. Продавщица узнала меня и достала из ящика отложенную вещь.
— Эта женщина оставила её, — сказала она. — Я не знала, вернётся ли она.
Я купил комбинезончик и принёс в больницу. Джолин долго держала его на груди, потом улыбнулась без прежней осторожности.
— Он слишком большой, — сказала она.
— Вырастет.
За окном медсестра позвала нас кормить Теодора. Джолин поднялась, а я поправил на ребёнке маленькую застёжку. На ткани блестела вышитая уточка, смешная и неровная, будто её тоже шили наспех, боясь не успеть.
Телефон в кармане завибрировал. Это было последнее сообщение от Трента: «Десмонд признал, где спрятал оригинал завещания».
Я показал экран Джолин.
Она посмотрела на меня, потом на сына.
— Прочитаешь?
— Позже.
— Почему?
Я наклонился к колыбели. Теодор открыл глаза и впервые крепко сжал мой палец.
— Потому что сейчас он слушает, — ответил я.
И в палате, где пять месяцев назад для нас придумали смерть, маленькая вышитая уточка качнулась на груди моего сына.
Пропустили начало?
