ЧАСТЬ 4

Оранжевый свет поднялся над деревьями так быстро, будто ночь загорелась снизу.

— Там мастерская, — сказал садовник.

Я бросился к выходу.

— Никто не выходит один! — крикнул начальник охраны.

Но Бруно уже исчез.

Елена осталась рядом с детьми. София сидела, вцепившись в подлокотники, а Матео пытался поднять ступню. Исмаэль лежал на ковре, бледный, с расколотым свистком в руке.

— Габриэль, — позвала Елена. — Он снова теряет сознание.

Я остановился.

За стеклянными дверями полыхала мастерская. Внутри хранились старые детали, журналы ремонта и, возможно, всё, что могло объяснить гибель Мары.

В коридоре запахло горелым маслом.

— Охрана, к мастерской, — приказал я. — Никого не выпускать через северные ворота.

— А вы?

— Я заберу мальчика.

Я поднял Исмаэля на руки. Он оказался почти невесомым. Жестяной свисток больно впился мне в ладонь.

— Не берите его, — прошептал мальчик. — Я должен закончить.

— Ты уже сделал достаточно.

— Они ещё не ходят.

— Они будут жить. Этого достаточно.

— Для вас — нет.

Он был прав, и от этого мне стало страшнее.

В медицинской комнате на втором этаже врачи уложили Исмаэля на кушетку. Матео и Софию привезли следом. Аппараты запищали одновременно.

— Если он продолжит, его сердце может не выдержать, — сказал врач.

— Тогда остановите его.

— Он не пациент, которого можно заставить. Он единственный источник импульса.

Исмаэль открыл глаза.

— Я сам решу.

— Тебе девять лет, — сказал я. — Ты не должен решать такое.

— А ваши дети должны оставаться в креслах, потому что взрослые всё решили за них?

Я не нашёлся, что ответить.

Внизу хлопнула дверь.

Через минуту начальник охраны привёл садовника. Тот держал обгоревшую металлическую коробку.

— Нашли под полом, — сказал он. — Бруно не успел забрать.

Внутри лежали фотографии, ключ от складского помещения и записная книжка Мары.

Я открыл первую страницу.

Там были даты. Номера машин. Фамилии. Суммы.

На последней странице Мара написала: «Если со мной что-нибудь случится, второй фургон стоит в ангаре двенадцать. В нём сохранился настоящий блок. Он докажет, что это сделал Бруно».

— Почему второй фургон? — спросила Елена.

Садовник ответил:

— Мара не доверяла бумаге. Она спрятала настоящий блок в машине, которую собирались списать.

Я сразу понял, зачем Бруно поджёг мастерскую.

Он хотел уничтожить не только записи. Он хотел добраться до ангара.

Мы нашли его там через семь минут.

Бруно стоял у старого фургона с канистрой в руке. Ворота ангара были закрыты, а рядом лежал железный лом.

— Отойди от машины, — сказал я.

— Ты всё равно ничего не докажешь.

— Мара оставила записи.

— Записи можно назвать подделкой.

— А свидетеля?

— Садовник старый и напуганный.

— А твою подпись?

Бруно усмехнулся.

— Я подписывал десятки приказов. Один лишний ничего не значит.

— Значит второй фургон.

Улыбка исчезла с его лица.

— Его там нет.

Он сам выдал себя.

Мы нашли настоящий тормозной блок в течение часа. Он был завёрнут в промасленную ткань и спрятан под настилом. На металле сохранилась отметка мастерской и дата снятия.

Бруно не стал ждать, пока его уведут. Он попытался поджечь фургон, но садовник ударил его лопатой по руке. Канистра покатилась по бетону, бензин разлился у ног Бруно, а огонь погас в луже воды из прорвавшейся трубы.

Я не испытывал удовлетворения.

Только усталость.

Всё это время я считал, что потерял детей в аварии. Но вместе с ними я потерял способность смотреть на людей рядом. Бруно пользовался моим доверием. Елена — страхом. Я сам — гордостью.

В медицинской комнате Исмаэль продолжал держать ладони на ногах близнецов.

— Достаточно, — сказал я.

— Ещё немного.

— Исмаэль.

Он открыл глаза.

— Если я остановлюсь, они снова закроются.

София стиснула зубы.

— Нет. Не останавливайся.

Матео повернул голову к сестре.

— Мы выдержим.

— А он? — спросил я.

— Мы тоже будем держать его, — ответила София.

Я встал между ними и взял мальчика за плечо.

— Послушай меня. Ты не обязан платить своим телом за мою ошибку.

Исмаэль нахмурился.

— Это не ваша ошибка.

— Я нанял Бруно. Я не выслушал твою мать. Я сделал вид, что деньги могут исправить всё.

— Но вы пришли за мной.

— Потому что ты ребёнок.

— Нет. Потому что я ваш сын.

Комната замерла.

Елена прикрыла рот рукой.

Я не сразу понял его слова.

— Я не твой отец, Исмаэль.

— Я знаю. Мама говорила, что отец — тот, кто остаётся, когда страшно.

У меня задрожали пальцы.

Я посмотрел на его расколотый свисток. Мара, должно быть, дала ему его перед последней поездкой. Маленькая жестяная вещь, пережившая станцию, улицу, зиму и пожар.

— Я останусь, — сказал я. — Но не позволю тебе исчезнуть ради них.

Я разжал его руки.

Исмаэль сопротивлялся, пока Матео не протянул к нему ладонь.

— Мы уже чувствуем ноги.

София заплакала.

— Правда. Я могу пошевелить пальцами.

Исмаэль закрыл глаза и убрал руки.

В следующие недели дети проходили реабилитацию под наблюдением врачей. Исмаэль остался в клинике. Он не потерял способность ходить, но после той ночи долго не мог подняться без боли. Его дар исчез не полностью: он больше не мог передавать движение, зато чувствовал чужие повреждения и заранее понимал, где нельзя давить.

Я официально отказался от сделки, которую Бруно готовил за моей спиной. Компания провела внутреннее расследование, а документы Мары передали следователям. Но я не стал превращать её имя в красивую строку на стене. В мастерской поставили настоящую мемориальную табличку, простую, без золотых букв: «Мара Ривера. Она пыталась предупредить».

Елена призналась, что долгие месяцы скрывала не только бумаги, но и собственную вину. В день аварии именно она настояла, чтобы мы поехали той дорогой. Она увидела предупреждение о неисправности, но Бруно убедил её, что проверка уже проведена.

Мы не смогли сразу вернуться к прежней жизни.

И не пытались.

Она стала каждую неделю приезжать к Исмаэлю в клинику. Сначала мальчик отворачивался. Потом разрешил ей приносить апельсины. Ещё позже попросил показать фотографию Мары.

Елена принесла не одну, а целую коробку.

В первую субботу мая Матео сделал три шага между поручнями. София — четыре. Они падали, злились, смеялись и снова вставали.

Исмаэль наблюдал за ними с лавки, сжимая в пальцах отремонтированный свисток. Трещину на нём скрепили тонкой медной полоской.

— Ты не собираешься жить у нас? — спросила София.

— Я уже живу у вас, — ответил он.

— В клинике?

— В ваших разговорах. Вы шумные.

Матео улыбнулся.

— Папа сказал, что ты можешь выбрать любую комнату.

Исмаэль посмотрел на меня.

— А если я выберу комнату рядом с вашими колясками?

— Тогда нам придётся оставить коляски, — сказал я. — На всякий случай.