ЧАСТЬ 4
Я прижала телефон к уху.
— Что именно обнаружил врач?
На другом конце линии зашелестели бумаги.
— У Софи есть редкая генетическая особенность, — сказала доктор Марина Белова. — Мы пересмотрели результаты. Болезнь действительно тяжёлая, но прежний прогноз был основан на неполных данных.
Я вцепилась пальцами в край стола.
— Вы хотите сказать, что её можно вылечить?
— Я хочу сказать, что появилась возможность лечения. Не гарантия. Возможность.
За стеной Софи смеялась над чем-то, что рассказывал ей дедушка. Этот звук казался невозможным, почти чужим.
— Сколько у нас времени?
— Если фонд оплатит обследование и подготовку, мы начинаем немедленно. Но есть проблема. Больница получила уведомление, что финансирование фонда заморожено.
Я посмотрела на Елену.
Она уже поняла.
— Партнёр Алексея, — сказала она. — Виктор Ланской.
Имя я знала. Его фотография иногда появлялась в газетах рядом с фотографиями Алексея. Улыбающийся мужчина в дорогом костюме, который любил говорить о благотворительности.
— Он продаёт отель?
— Не только отель. Он пытается вывести деньги фонда через сеть своих компаний. Алексей узнал об этом два дня назад и подписал распоряжение передать всё независимому совету. Но документ вступает в силу только после его смерти. Ланской утверждает, что подпись поддельная.
— А она настоящая?
Елена достала из папки лист, который до этого лежал отдельно.
— Настоящая. Но нам нужен свидетель, видевший, как Алексей его подписывал.
У меня пересохло во рту.
— Кто видел?
Елена посмотрела на моего отца.
Он стоял у стены, опираясь на трость.
— Я, — сказал он.
— Ты был рядом с Алексеем?
— Вчера. Он вызвал меня в клинику. Я думал, что он хочет обвинить меня. А он попросил засвидетельствовать подпись.
— Почему ты не сказал сразу?
Отец достал из внутреннего кармана небольшую записную книжку. Обложка была потёрта, уголок обгорел. Внутри лежала страница с датой, временем и двумя подписями свидетелей.
— Потому что я боялся, что после моей смерти вы узнаете всё сразу. Хотел оставить тебе объяснение.
— Ты чуть не оставил нас без лечения.
— Я знаю.
Эти два слова прозвучали тяжелее любого оправдания.
В коридоре появился мужчина в чёрном пальто. Виктор Ланской не спросил разрешения войти.
— Госпожа Морозова, — произнёс он, оглядывая коробку. — Вы должны понимать, что Алексей был тяжело болен и не мог принимать серьёзные решения.
— А вы уже приняли решение за него?
— Я пытаюсь сохранить имущество компании.
— За счёт детского фонда?
Его улыбка стала тонкой.
— Такие вопросы решают взрослые люди.
— Тогда почему вы пришли в номер к женщине с больным ребёнком?
Он шагнул ближе.
— Потому что именно от вашей подписи зависит, получите ли вы помощь. Подпишите отказ от претензий, и фонд продолжит выплаты до конца лечения. Откажетесь — завтра всё будет закрыто.
Елена резко поднялась.
— Это шантаж.
— Это предложение.
Я взглянула на Софи. Она стояла в дверях, держа плюшевого кита. На её волосах ещё блестели песчинки.
— Мамочка, этот дядя плохой?
Ланской обернулся.
— Девочка, твоя мама просто не понимает, как устроен мир.
Я встала между ними.
— Не разговаривайте с моей дочерью.
Отец ударил тростью по полу.
— Виктор, уйди.
Ланской усмехнулся.
— Вы оба слишком поздно вспомнили о храбрости. Без моего согласия фонд не существует.
— Ошибаетесь, — сказала Елена.
Она открыла записную книжку отца и положила рядом с ней копию распоряжения Алексея.
— Здесь есть дата, свидетели и условие передачи управления. А ещё нотариальная отметка, которую вы не успели отменить.
Ланской бросил взгляд на бумаги.
— Это ничего не доказывает.
— Тогда объясните, почему вы вчера звонили нотариусу и требовали удалить запись о фонде? — спросила Елена.
Он дёрнулся.
Елена достала телефон, но не включила запись. На экране был список звонков, полученный от нотариальной конторы.
Ланской понял, что его поймали не на словах, а на поступке.
— Вы не знаете, с кем связались, — процедил он.
— Знаем, — ответила Елена. — С советом фонда, с клиникой и с налоговой службой. Документы уже отправлены.
Он рванулся к папке, но отец перегородил ему путь.
— Ты не заберёшь у неё то, что Алексей оставил дочери.
Ланской толкнул его.
Трость отлетела к стене, отец пошатнулся и упал на колено.
Софи вскрикнула.
Я бросилась к нему, а Елена вызвала охрану. Через минуту в коридоре появились сотрудники отеля. Ланской ещё пытался кричать, что это незаконно, но никто уже не слушал.
Его вывели не под вспышки камер и не в наручниках. Просто за руки, мимо стойки, где он когда-то принимал гостей как хозяин.
На следующий день совет фонда подтвердил распоряжение Алексея. Продажу отеля остановили. Деньги вернули на счета клиники. У Ланского забрали управление, а его собственные компании начали проверять кредиторы, которым он обещал имущество фонда.
Он хотел сохранить отель.
В итоге потерял право даже входить в его главный зал.
А мой отец несколько часов провёл в травматологии. Перелома не было, но врач запретил ему вставать без помощи.
Я сидела рядом с его койкой, пока Софи спала на стуле, укрывшись гостиничным полотенцем.
— Я не знаю, смогу ли когда-нибудь тебя простить, — сказала я.
— Не проси себя торопиться.
— Ты украл у меня шестнадцать лет.
Он отвернулся к стене.
— Да.
— Но ты был рядом с Софи каждый день.
— Это не отменяет первого.
— Нет. Но и второе тоже нельзя стереть.
Отец сжал край простыни.
— Алексей перед смертью попросил меня об одном. Он сказал: если ты возненавидишь меня, пусть это будет за то, что я сделал сам, а не за ложь твоего отца.
Я закрыла глаза.
Я хотела злиться на Алексея. За годы молчания. За то, что он оставил меня одну с ребёнком и страхом. За то, что его возвращение случилось тогда, когда времени почти не осталось.
Но вместе с этим я держала в руках документы, оплатившие лечение Софи. Видела имя дочери в распоряжении фонда. Знала, что он каждый месяц выбирал не подарок и не оправдание, а лекарства для незнакомых детей.
Некоторые поступки не возвращают прошлое.
Но они могут изменить то, что случится завтра.
Через два дня мы пришли в больницу на обследование. Софи сидела в кресле, а на её шее висел серебряный маяк. Она сама попросила меня надеть его на неё.
— Теперь я знаю, что мой папа любил океан, — сказала она.
— Он любил тебя.
— Даже если я его не помню?
— Даже тогда.
Доктор Белова встретила нас у кабинета и принесла свежие результаты. Подготовку к лечению одобрили. Риск оставался огромным, но шанс был настоящим.
Софи посмотрела на меня.
— Значит, я ещё увижу океан?
Я опустилась перед ней на колени.
— Мы вернёмся. Но сначала будем бороться здесь.
— Вместе?
— Вместе.
Елена пришла позже и передала мне последнюю вещь из коробки — маленький лист бумаги, сложенный вчетверо. Я долго не решалась его открыть.
Там было всего несколько строк:
«Анна, я не прошу назвать меня отцом. Я прошу дать Софи возможность самой решить, кем я был для неё. Если она когда-нибудь спросит, скажи ей правду: я опоздал, но всё-таки пришёл».
Я перечитала письмо дважды.
Потом положила его в медицинскую папку рядом с результатами обследования.
Не в шкатулку.
Не в ящик.
Туда, где теперь хранилось будущее моей дочери.
Вечером Софи рисовала океан на обратной стороне старой страницы из записной книжки деда. В её рисунке над водой стоял маяк, а рядом — три маленькие фигурки: она, я и седой мужчина с тростью.
Она протянула мне карандаш.
— Мамочка, дорисуй папу.
— Где он должен стоять?
Софи подумала, потом нарисовала четвёртую фигурку далеко в море.
— Там, где он нас видит.
Я добавила к рисунку серебряную точку у самого горизонта.
Софи посмотрела на неё и улыбнулась.
— Это не папа, — сказала она. — Это маяк.
И впервые мне не пришлось объяснять, почему он светит в нашу сторону.
Пропустили начало?
