ЧАСТЬ 4
— Какая именно страница пропала? — спросила я.
В коридоре старого корпуса пахло пылью, влажной штукатуркой и лекарствами, которые когда-то хранили в архиве.
— Результаты генетического скрининга, — ответил голос в телефоне. — Тот лист, где указано, что беременность протекает без осложнений и что вы можете продолжать стажировку.
Я медленно повернулась к отцу.
— Зачем тебе мой медицинский документ?
Он побледнел сильнее, чем минуту назад.
— Я его не брал.
— Но кто-то запросил карту по доверенности, — сказала я. — И этот кто-то знал, где она хранится.
Маргарет прижала папку к груди.
— В заявке вашего отца была ещё одна странность. Он просил отсрочить подписание контракта на случай, если появятся «непредвиденные обстоятельства у близкого родственника руководства».
Томас резко посмотрел на моего отца.
— Ты собирался использовать беременность Софи как причину для пересмотра условий?
— Я хотел защитить компанию от слухов.
— Ты хотел получить время, чтобы убрать её из клиники, — сказала я.
Отец шагнул ко мне.
— Тебе не понять. Если бы контракт сорвался, я бы потерял фирму. Двести рабочих остались бы без зарплаты. Банк уже требовал подтверждения займа.
Это была первая настоящая причина, которую он назвал. Не стыд. Не люди. Не моя ошибка.
Деньги.
Но даже теперь он произнёс её так, словно я должна была принять её в качестве оправдания.
— Поэтому ты решил сделать из меня пятно на собственной репутации?
— Я думал, ты переживёшь.
Внутри меня что-то оборвалось. Не любовь к нему — с ней я уже попрощалась за ужином. Оборвалась последняя надежда, что он просто испугался и всё ещё способен понять, что сделал.
Телефон снова зазвонил. На этот раз звонила мать.
Я долго смотрела на экран, а потом ответила.
— Софи? — голос мамы дрожал. — Ты с отцом?
— Да.
— Он сказал, что ты украла документы и хочешь разрушить его бизнес.
Я закрыла глаза.
— Мама, ты знала о записке в моём личном деле?
Она молчала.
— Отвечай.
— Я видела папку у него в кабинете. Он сказал, что это связано с контрактом. Я не знала, что там твоё имя.
— Ты знала, что он хотел доказать, будто я не заслужила место?
— Я знала, что он боялся скандала.
— А когда ты выгнала меня, ты тоже боялась скандала?
На другом конце послышалось дыхание.
— Я боялась, что он окончательно сломается.
Я посмотрела на отца. Он стоял среди разорванных бумаг, держа в руках мокрый рукав пиджака. В этот момент он выглядел не могущественным владельцем строительной фирмы, а человеком, который так долго держал стену, что уже не понимал, что находится по другую сторону.
— А я? — спросила я. — Что со мной должно было случиться, чтобы ты испугалась за меня?
Мама заплакала.
Я не стала утешать её.
Маргарет тем временем достала из внутреннего кармана небольшой прозрачный пакет. В нём лежала копия страницы моей медицинской карты.
— Я нашла её в кабинете заместителя директора, — сказала она. — Он собирался уничтожить оригинал после того, как ваш отец получил подтверждение по заявке.
Отец резко поднял голову.
— Я не просил его трогать карту.
— Но вы заплатили ему, — ответила Маргарет.
— За консультацию!
— Тогда почему в сообщении, которое он отправил мне, было написано: «Нужна вся история Беннетт, особенно сведения о ребёнке»?
Томас взглянул на меня.
— Это уже не попытка защитить контракт. Это вмешательство в личную медицинскую информацию.
Я сжала ладони, чтобы они перестали дрожать.
— Где Дэниел?
— Вчера его бригада вернулась в город, — сказал Томас. — Он ждёт в центральной клинике. Я не хотел сообщать ему, пока не поговорю с вами.
— Я хочу увидеть его.
Отец шагнул вперёд.
— Софи, если ты передашь документы комиссии, банк заморозит счета. Компания рухнет.
Я посмотрела на него.
— Возможно.
— У людей будут семьи.
— У меня тоже есть семья. Ты выгнал её на улицу.
Он словно хотел ответить, но вместо этого схватился за край стеллажа. Между его пальцами хрустнул лист бумаги.
Я впервые увидела, что он боится не за рабочих. Он боялся потерять фамилию на фасаде, кабинет на верхнем этаже и право рассказывать всем, каким успешным человеком стал.
Томас вызвал независимую комиссию клиники не по телефону, а через защищённый внутренний канал, чтобы документы нельзя было убрать. Маргарет передала им копии. Заместителя директора отстранили до проверки. Контракт заморозили.
Это не было торжеством.
Никто не аплодировал.
Я просто стояла под жёлтой лампой, беременная, уставшая и наконец-то уверенная, что происходящее со мной не выдумка и не преувеличение.
Через час мы приехали в центральную клинику. В холле пахло хлоргексидином и свежим хлебом из автомата. Дэниел стоял у стойки регистрации в выцветшей форме спасательной бригады. Он похудел, на виске у него темнела ссадина.
Увидев меня, он не бросился вперёд. Остановился в двух шагах, будто боялся, что я отступлю.
— Софи.
— Привет.
Он посмотрел на мой живот.
— Можно?
Я кивнула.
Дэниел осторожно положил ладонь на ткань пальто. Ребёнок толкнулся почти сразу.
У него дрогнули губы.
— Он знает, что я здесь.
— Или она.
— Или она.
Я достала из кармана его письмо.
— Я прочитала его.
— Я написал ещё одно, но оно, наверное, не дошло.
— Мне не нужны красивые слова.
— Я знаю.
Он опустил руку.
— Мне нужно доказать, что я могу быть рядом не только на бумаге.
Это был правильный ответ. Не обещание исправить всё. Не просьба забыть ужин. Просто готовность делать то, чего раньше не сделал.
Я рассказала ему о документах, о пропавшей странице и о том, что его отец передал копии комиссии.
Дэниел долго молчал, потом спросил:
— Ты хочешь, чтобы я пошёл против отца?
— Я хочу, чтобы ты говорил правду.
— Даже если она разрушит его фирму?
— Я не разрушала её. И ты тоже не должен спасать её ценой моей жизни.
Он кивнул.
— Тогда я подпишу всё, что потребуется.
На следующий день Дэниел дал официальные показания о наших отношениях и подтвердил, что моё место в ординатуре получил не через него. Томас подписал отдельное заявление, что не участвовал в моём отборе. Маргарет передала оригиналы документов комиссии.
Мой отец попытался отозвать заявку на контракт, но было поздно. После внутренней проверки банк отказался продлевать кредитную линию. Не из-за беременности дочери. Из-за платежей, скрытых консультационных договоров и поддельных служебных распоряжений.
Однако компания не исчезла за один день. Томас предложил взять на себя достройку хирургического корпуса через другую подрядную организацию, а моему отцу оставили возможность рассчитаться с рабочими по частям, продав личный загородный дом.
— Ты помогаешь ему? — спросила я.
— Я помогаю людям, которым он задолжал, — ответил Томас. — Это не одно и то же.
Мать приехала ко мне через три дня. Она стояла у входа в клинику с небольшой коробкой, перевязанной кухонным полотенцем.
— Я принесла твою фарфоровую фигурку сердца, — сказала она. — Нашла её на лестнице после того, как ты ушла.
Я взяла коробку, но не пригласила её садиться.
— Я не могу вернуться домой и сделать вид, что ничего не случилось.
— Я знаю.
— И не могу простить тебя только потому, что ты плачешь.
— Я знаю.
Она достала из сумки ещё один предмет — моё старое кольцо с эмблемой медицинского факультета, которое я оставила на комоде.
— Твой отец хотел выбросить его.
Я посмотрела на маленькую металлическую эмблему. На обратной стороне осталась царапина от лестничных перил.
— Почему ты не остановила его?
Мать ответила не сразу.
— Потому что много лет думала, будто мирный дом важнее правого человека. А потом поняла, что дом, в котором одного человека можно выбросить, уже давно не мирный.
Это не исправило прошлое.
Но впервые она назвала его настоящим именем.
Я позволила ей остаться на десять минут.
Отец не пришёл. Он прислал короткое письмо без просьб и оправданий. В нём было только признание, что он использовал моё имя, заказал сведения о моей беременности и выгнал меня, потому что боялся потерять контракт.
Я не ответила.
Не потому, что хотела наказать его молчанием. Просто мне нечего было сказать человеку, который наконец написал правду, но всё ещё не умел обратиться ко мне как к дочери.
Вечером Дэниел принёс мне из столовой яблоко и новый зарядник для телефона. Он сел рядом, раскрыл расписание дежурств и начал отмечать дни, когда сможет быть на приёмах.
— Ты не обязан заполнять каждую пустую клетку, — сказала я.
— Я знаю.
— И не обязан доказывать мне, что ты хороший.
— Я знаю и это.
— Тогда зачем отмечаешь?
Он посмотрел на мою руку, лежавшую поверх живота.
— Потому что хочу знать, где именно быть.
Ребёнок снова толкнулся.
Я положила ладонь поверх ладони Дэниела. Между нами не было ни отцовской фамилии, ни контракта, ни чужих подписей. Только маленькое движение под кожей и чистый лист расписания.
А фарфоровое сердце из моего чемодана стояло на тумбочке рядом с больничной картой — целое, несмотря на ту дорогу, по которой я его везла.
Дэниел улыбнулся.
— Кажется, он снова спорит с нами.
Я посмотрела на его руку и ответила:
— Нет. Он уже выбирает, кому доверять.
Пропустили начало?
