ЧАСТЬ 4

— Той, которую ваш отец сегодня утром попытался продать. И покупатель уже приехал подписывать документы…

Я не сразу поняла смысл услышанного.

В больничном коридоре пахло хлоркой и горячим пластиком. Нина Васильевна стояла рядом, прижимая к груди жестяную коробку. Отец сидел на пластиковом стуле и смотрел на свои руки.

— Какую квартиру? — переспросила я.

— Квартиру на Ломоносова, — ответил мужчина. — Ваша мать указала, что не согласна на продажу. Но ей стало плохо до того, как она смогла забрать документы.

Я медленно повернулась к отцу.

— Ты продавал квартиру?

— Я хотел оплатить уход.

— Не лги мне сейчас.

— Сиделка стоит денег. Лечение стоит денег. Я не справляюсь.

— Ты даже не сказал матери?

— Она бы запретила.

— Потому что квартира её?

Отец поднялся. Колени у него дрогнули, но голос оставался твёрдым.

— Мы покупали её вместе.

Нина Васильевна горько усмехнулась.

— На деньги Раисы, которые она заработала в ночные смены на рыбном комбинате. Ты тогда лежал в больнице после травмы.

Отец бросил на неё взгляд.

— Не вмешивайтесь.

— Я молчала достаточно долго.

Из-за двойных дверей выбежала медсестра.

— Кто родственник Раисы Борисовны?

— Я дочь, — сказала я.

— Она в сознании. Ненадолго. Просит вас.

Я вошла в палату. Мать лежала под тонким одеялом, на виске у неё блестела капля пота. К руке тянулась прозрачная трубка, а рядом на металлическом столике лежала пластиковая папка.

— Мам.

Она открыла глаза.

— Ты злишься?

— Очень.

— Хорошо. Значит, ты слышала.

Я села рядом. Стул больно впился мне в бедро.

— Что за заявление?

— Я написала, что квартира не должна продаваться без твоей подписи. И что после моей смерти она достаётся тебе.

— Почему ты не сказала раньше?

— Потому что отец хотел отдать её тебе сам.

Я замерла.

— Что?

Мать перевела дыхание.

— Он не только скрывал письма. Он каждый год откладывал деньги на твоё имя. Платил за твоё обучение, когда ты думала, что бабушка продала корову. Помнишь, как у тебя появилась первая швейная машина?

Я помнила. Маленькая зелёная машинка, подаренная на семнадцатилетие. Бабушка тогда сказала, что накопила за несколько лет.

— Это был он?

— Он. Но попросил никому не говорить.

У меня задрожали пальцы.

— Тогда зачем ты позволил мне ненавидеть вас?

Мать закрыла глаза.

— Потому что гордость у него была сильнее любви. Ему было проще быть для тебя плохим, чем признать, что он испугался и всё испортил.

Я вышла в коридор. Отец стоял у автомата с водой. В его руке был бумажный стакан, смятый почти до дна.

— Ты платил за мою учёбу?

Он не поднял глаз.

— Бабушка просила не говорить.

— Почему?

— Я думал, что если помогу издалека, это хоть немного исправит то, что сделал.

— Не исправило.

— Знаю.

— Ты забирал мои письма.

— Да.

— Говорил матери, что я не хочу её видеть.

— Да.

— А потом продолжал платить за меня, будто деньги могли заменить разговор.

Он сжал стакан. Пластик хрустнул.

— Я не умел вернуться, Люба.

Это была первая честная фраза, которую я услышала от него за много лет.

Но честность не стирала детство.

— Покупатель где?

— В квартире.

— Кто его пустил?

Отец посмотрел на меня.

— Я.

Мы приехали на Ломоносова вместе с Ниной Васильевной. В прихожей стоял незнакомый мужчина в бежевом пальто, а на столе лежали документы и ручка с золотистым колпачком.

— Я уже внёс задаток, — сказал он. — Ваш отец уверял, что всё согласовано.

— Не согласовано, — ответила я.

— Раиса Борисовна подписала отказ от продажи.

Я достала папку из больницы. Подпись матери была чёткой, хоть последняя буква расплывалась.

Покупатель прочитал заявление, потом посмотрел на отца.

— Вы сказали, что жена после приступа ничего не понимает.

— Она понимает больше, чем я, — сказала я.

Мужчина забрал документы.

— Тогда сделки не будет.

— А задаток? — спросил отец.

— Верну, когда вы вернёте мне деньги за оценку и оформление. Вы обещали квартиру без обременений.

Он ушёл, хлопнув папкой по ладони. Отец остался посреди комнаты, где на стене висела моя детская фотография. Я никогда раньше её не замечала: на снимке я держала красную варежку с белой звездой и смотрела не в объектив, а куда-то за плечо фотографа.

Нина Васильевна положила на стол жестяную коробку.

— Прочитай хотя бы одно письмо сегодня.

Я открыла конверт с датой тридцатисемилетней давности. Бумага пахла пылью и аптечной мазью.

«Любочка, я стояла возле твоего окна. Ты не видела меня, потому что я спряталась за сараем. У тебя была красная варежка, и ты всё время поднимала руку, будто махала мне. Я не подошла. Это мой самый страшный поступок».

Дальше почерк становился неровным.

«Если когда-нибудь спросишь, почему я не забрала тебя, я скажу правду: я боялась нищеты, твоего отца и собственной слабости. Но ни одного дня не прожила без мысли о тебе».

Я дочитала и прижала лист к коленям.

Отец стоял у стены.

— Она написала, что ты махала ей, — сказал он.

— Ты знал?

— Нина рассказала. Я тогда тоже был возле дома.

Я подняла голову.

— Ты был там?

— В машине. Я видел тебя через зеркало.

— И не вышел?

— Нет.

Между нами лежали тридцать семь лет, и никакая подпись не могла их убрать.

Мать провела в больнице пять дней. Она вернулась домой слабой, но уже могла сидеть у окна и сама держать чашку. Отец отменил продажу, вернул задаток из своих накоплений и впервые попросил меня помочь не с лекарствами, а с разговором.

— Я хочу рассказать тебе всё, — сказал он.

Мы сидели на кухне. Перед ним лежала та самая фотография с варежкой.

— Не сегодня, — ответила я. — Сегодня я просто посижу.

Он кивнул.

Я не простила его в тот вечер. И мать тоже не простила себя. Но впервые они перестали прикрывать одну ложь другой.

Через неделю я перевезла к матери сиделку и составила расписание ухода вместе с отцом. Не потому, что прошлое исчезло. Оно никуда не делось.

Просто теперь я знала: моя мать действительно стояла под окном. Она действительно любила меня. И всё равно оставила меня там.

Обе правды могли жить рядом.

Перед уходом я положила письма в новую папку и убрала её на верхнюю полку. Красную варежку я не взяла. Мать сама достала её из комода и протянула мне.

— Сохрани, если сможешь.

Я провела пальцем по белой звезде.

— Я сохраню. Но не как доказательство любви.

— А как что?

Я посмотрела на её руки — тонкие, покрытые синими венами, всё ещё способные крепко держать меня за запястье.

— Как память о том, что ты всё-таки пришла.

В дверях отец остановил меня.

— Люба.

Я обернулась.

Он держал последний нераспечатанный конверт.

— Этот я не открывал, — сказал он. — Он был адресован тебе, но мать просила отдать его только тогда, когда сама скажет.

Из комнаты донёсся голос Раисы: