ЧАСТЬ 4
…Я попросила включить громкую связь.
— Повторите последнее, — сказала я.
— В системе есть заявление о добровольном отказе от владения. Оно поступило сорок минут назад. Электронное подтверждение связано с вашим старым служебным номером.
Томас нахмурился.
— Этот номер принадлежит защищённому каналу. Его нельзя использовать для банковских операций.
— Значит, кто-то подделал не только мою подпись, — сказала я.
Отец отвернулся.
Пейдж посмотрела на него.
— Ты отправил это заявление?
Он молчал.
Генри закрыл глаза и медленно сел на стул.
— Он принёс мне доступ к старому электронному ключу, — сказал нотариус. — Сказал, что вы разрешили использовать его для проверки личности.
— Вы помогли ему второй раз, — произнесла я.
— Да.
— Почему сейчас заговорили?
Генри посмотрел на детей.
— Потому что я понял: если промолчу, вы потеряете жильё, а эти дети окажутся на улице вместе с долгами вашего отца.
Пейдж отступила к сыну и обняла его за плечи.
Отец резко развернулся.
— Не смейте делать из меня преступника. Я пытался спасти семью.
— От чего? — спросила я. — От того, что ты должен банку больше, чем можешь выплатить?
Его лицо стало багровым.
— Ты понятия не имеешь, что произошло.
— Тогда расскажи.
Он посмотрел на Пейдж.
— Её муж исчез, оставив долги. Кредиторы забрали машину. Детей могли выселить. Банк отказал мне, потому что мой бизнес почти рухнул. У тебя был свободный капитал в стенах этой квартиры. Я собирался взять деньги, закрыть долги и вернуть всё после продажи участка.
— Участка, которого нет? — спросила я.
Отец отвёл взгляд.
Генри тихо добавил:
— Земля была заложена ещё год назад.
Пейдж издала короткий, болезненный звук.
— Ты мог сказать мне правду.
— Ты бы испугалась.
— Я бы не привела детей ломать дверь к собственной сестре!
— Ты сделала то, что было нужно.
— Нет, — сказала она. — Я сделала то, что ты приказал.
Эта фраза ударила по нему сильнее любого обвинения.
Телефон снова зазвонил. На этот раз звонил руководитель банковской группы. Томас взял аппарат и передал его мне.
— Госпожа Кин, мы приостановили взыскание на девяносто шесть часов. Но нам нужны оригиналы документов, подтверждающие подделку.
— Они у меня.
— Тогда доставьте их лично. И ещё: кто-то пытался перевести с вашего резервного счёта пятьдесят тысяч долларов.
Я посмотрела на отца.
Он заметил этот взгляд и вдруг бросился к кожаной папке.
Женщина в форме остановила его, но папка раскрылась. Листы разлетелись по полу, как белые птицы. Среди них лежала фотография моего кабинета, снятая изнутри.
Я подняла её.
На обороте стояла дата — за три недели до сегодняшнего вторжения.
— Кто сделал снимок? — спросила я.
Никто не ответил.
Эван тихо поднял руку.
— Дедушка приводил сюда дядю Колина, когда вас не было.
Я почувствовала, как кровь отхлынула от лица.
Колин был управляющим зданием и единственным человеком, кроме меня, имевшим доступ к техническим помещениям. Он годами звонил мне, когда в доме протекала труба или заедал лифт. Я доверяла ему.
— Он сказал, что проверяет вентиляцию, — добавил Эван.
Отец зажмурился.
Томас сразу связался с охраной здания. Через минуту пришёл ответ: Колин не покидал служебный этаж. Его нашли у панели резервного питания с копией электронного ключа.
Это был неожиданный удар. Отец не действовал один.
Когда Колина привели в квартиру, он не стал отрицать.
— Мне обещали двадцать тысяч, — сказал он. — Я думал, вы уедете на месяц и ничего не заметите.
— Ты фотографировал мой кабинет.
— Мне нужно было понять, где стоит сейф.
— Внутри нет денег.
— Отец Пейдж сказал, что там документы, которые могут его уничтожить.
— Так и есть.
В сейфе лежало не оружие и не наличные. Там находился оригинал отчёта внутренней проверки, который я получила за неделю до Лондона. В нём были перечислены переводы с семейного счёта отца, поддельные договоры и имена людей, которым он обещал землю, которой никогда не владел.
Я хранила его дома потому, что собиралась передать материалы в отдел по финансовым преступлениям после возвращения.
Отец знал об отчёте. Он не знал только, что копия уже находилась в защищённом хранилище ведомства.
— Ты всё это время расследовала меня? — спросил он.
— Нет. Я расследовала людей, которым ты продавал чужие обещания. Твоё имя оказалось среди документов случайно. Но после сегодняшней ночи случайностей больше нет.
Пейдж сжала руку сына.
— Что теперь будет со мной?
Я посмотрела на неё. Передо мной стояла не та уверенная женщина, которая улыбалась камере. На её лице смешались стыд, страх и усталость.
— Ты вернёшься к себе вместе с детьми. Я оплачу гостиницу на две ночи, пока ты найдёшь жильё. Но не потому, что отец приказал тебе сюда прийти.
— Я не могу взять у тебя деньги.
— Можешь взять помощь. Но договор подпишем письменно. И доступ к моим счетам больше не получит никто.
Она кивнула.
— Прости меня.
Я не ответила сразу.
Прощение не отменяло разбитую панель, испуганных детей и ту лёгкость, с которой она решила, что моя жизнь принадлежит семье.
— Я поверю не словам, а тому, что ты сделаешь утром, — сказала я.
Утром Пейдж дала показания о плане отца и передала переписку, где он объяснял ей про тридцать дней. Генри предоставил нотариальные журналы. Колин лишился работы и доступа к зданию. Банк отменил взыскание после проверки подписей, а материалы о подделке и финансовых махинациях передали в соответствующие органы.
Отец потерял компанию, потому что её партнёры увидели документы раньше, чем он успел всё переписать. Он не получил ни денег из пентхауса, ни возможности продать участок, которого не существовало. Самое важное для него исчезло не в кабинете и не в банковской системе.
Исчезла семья, которую он считал своей страховкой.
Через три дня Пейдж приехала забрать оставшиеся коробки. Она не вошла дальше прихожей.
— Я принесла ключ от квартиры, — сказала она.
— Оставь его на консоли.
Она положила ключ рядом с наклейкой «Игрушки Эвана», которую я нашла под лестницей.
— Эван спрашивает, можно ли когда-нибудь снова прийти к тебе.
— Можно. Но только если он сам захочет, а не потому, что его привели ломать замки.
Пейдж опустила голову.
— Он сказал, что больше не будет брать кочергу без разрешения.
Я почти улыбнулась.
— Хорошее начало.
Она ушла, а я осталась с выключенной панелью у кабинета. Её заменили к вечеру. Новый замок открывался только отпечатком моего пальца и отдельным ведомственным ключом.
Когда мастер закончил работу, он протянул мне старую повреждённую крышку.
— Выбросить?
— Нет.
Я забрала её и положила в ящик стола. Не как память о вторжении. Как напоминание о том, сколько стоит уступка, сделанная ради чужого спокойствия.
Перед отъездом Томас задержался у лифта.
— Вы уверены, что хотите остаться в этой квартире?
Я посмотрела на кабинет, на царапину у камина и на белую полоску света под дверью комнаты, где спали дети несколько часов назад.
— Да.
— Почему?
Я достала из кармана маленький жетон, который Пейдж задела ночью. На нём была выбита дата моего первого самостоятельного дела.
— Потому что это место куплено мной. И потому что теперь каждый, кто войдёт сюда, будет знать: чужая нужда не превращает мою жизнь в общую собственность.
Томас кивнул и ушёл.
Я уже собиралась убрать жетон, когда увидела на обратной стороне свежую царапину. В ней застрял крошечный кусочек чёрного пластика — часть старого электронного ключа Колина.
Я положила жетон рядом с новой панелью.
Внизу, в холле, охранник передал Пейдж её коробки. Эван нёс игрушечного деревянного самолёта и всё время оглядывался на верхние этажи.
Я спустилась к нему.
— Тётя Марисса, — спросил он, — а дверь кабинета теперь точно не сломается?
— Нет.
— Потому что она железная?
— Потому что её открывают только с разрешения того, кто за ней работает.
Он подумал и кивнул.
— Тогда я буду стучать.
Он протянул мне деревянный самолёт.
— Это тебе. Чтобы ты не оставалась далеко так долго.
Я взяла его. На крыле была выведена неровная буква «М».
Пейдж ждала у выхода, не торопя сына.
А на верхнем этаже новый замок коротко мигнул зелёным светом — не для тех, кто решил, что уже живёт здесь, а для того, кто действительно имеет право войти.
Пропустили начало?
