ЧАСТЬ 4
Я не успела спросить, кто она такая.
Связь оборвалась.
В кабинете над аптекой стало тесно от чужих взглядов. Матвей держал последний лист двумя пальцами, будто боялся оставить на нём след.
— Кто звонил? — спросил Григорий.
— Женщина. Она сказала, что знает о последних часах Нефталия.
Марина резко подняла голову.
— Не разговаривай с ней.
Эта реакция была слишком быстрой.
Я повернулась к ней.
— Почему?
— Потому что это очередная попытка выманить у тебя деньги.
— Она назвала имя моего сына.
— Его имя знали все.
Матвей посмотрел на Марину поверх очков.
— Не все знали, что он звонил из клиники в ночь перед смертью.
Марина замерла.
Я почувствовала, как пальцы сами сжались в кулак.
— Ты сказала, что Нефталий умер дома.
— Я ошиблась.
— Ты сказала, что он лёг спать и утром не проснулся.
— Я была в шоке.
— А теперь Матвей говорит о клинике.
Она отвела взгляд к окну. За стеклом по аптечной вывеске ползла солнечная полоска.
Григорий тихо произнёс:
— Он не умер сразу.
Марина бросила на него яростный взгляд.
— Замолчи.
Я услышала это слово и будто провалилась в тот вечер, когда мне сообщили о смерти сына. Марина тогда стояла в прихожей, прижимая к груди его пальто. Она не дала мне поехать в больницу. Сказала, что всё уже закончилось.
— Ты не отвезла его? — спросила я.
— Он сам отказался.
— Лжёшь.
Это было первое слово, которое я сказала ей без страха.
Матвей положил на стол заявление Нефталия.
— В распоряжении указано: если его смерть наступит при обстоятельствах, которые Эулалия сочтёт подозрительными, все финансовые записи и свидетельства должны быть переданы ей. Но есть ещё приложение.
Он повернул лист.
— Нефталий просил перечислять доход от продажи дома не Марине и не вам. Он хотел создать здесь, в горах, приют для женщин, которых родственники оставили без средств.
Я уставилась на строки.
— Он собирался превратить хижину в приют?
— Именно. Дом он оставлял вам, а горную землю — под этот проект. Он говорил, что вы всю жизнь давали кров другим, даже когда самой было тесно.
У меня задрожали губы.
В детстве я действительно пускала в мастерскую соседок, которым некуда было идти. Нефталий помнил. Я — нет.
Марина рассмеялась, но смех вышел сухим и ломким.
— Как трогательно. Мёртвый сын написал сказку, а вы все решили в неё поверить.
В дверь снова постучали. На пороге стояла женщина лет пятидесяти в зелёном медицинском халате. Я сразу поняла, что это она звонила.
— Меня зовут София Рамос, — сказала женщина. — Я работала в приёмном отделении в ту ночь.
Марина шагнула к ней.
— Вы не имеете права вмешиваться.
— Я имею право рассказать, что видела, — ответила София. — Ваш муж приехал один. Он был в сознании и просил позвонить матери. Вы приехали через сорок минут и потребовали оформить документы так, будто он поступил без сознания.
Я не могла дышать.
— Почему вы не рассказали раньше?
София опустила глаза.
— Мне было страшно. Но сегодня я увидела в реестре уведомление о продаже земли и поняла, зачем выгоняли вас из хижины.
Марина вдруг бросилась к столу и схватила заявление. Григорий перехватил её руку.
— Не трогайте.
Она рванулась, и лист порвался пополам. На полу осталась часть с подписью Нефталия.
Марина смотрела на неё, тяжело дыша.
— Он всё испортил, — прошептала она. — Я должна была получить деньги. Я задолжала людям, которые не прощают долгов. Если бы не дом, они забрали бы моего сына.
В кабинете стало тихо.
У Марины был ребёнок от Нефталия — мальчик Даниэль, которого она после похорон отправила к сестре. Я почти не видела его: Марина не подпускала меня.
— Ты продавала дом, чтобы спасти Даниэля? — спросила я.
— Чтобы спасти нас обоих!
— И поэтому оставила меня умирать в горах?
Она закрыла лицо ладонями.
— Я думала, ты всё равно заберёшь дом.
— Я не хотела забирать у тебя крышу. Я хотела, чтобы ты перестала считать меня врагом.
Аркадий положил на стол расписку.
— Я отзываю сделку. Но деньги должны быть возвращены.
Марина посмотрела на меня с ужасом.
— У меня их нет.
Матвей спокойно собрал бумаги.
— Тогда придётся передать имущество законной владелице и договариваться о выплатах открыто. Без тайных продаж и поддельных заявлений.
Я думала, что справедливость должна выглядеть громко. Но она оказалась похожа на несколько листов бумаги, разложенных на старом столе, и на женщину, которая наконец перестала держать меня за горло.
Я вернулась в хижину вместе с Матвеем, Софией и Григорием. Рабочие уже уехали. На земле возле крыльца лежала красная лента, которой они успели отметить будущую дорогу.
Я сорвала её.
Внутри хижины пахло сыростью. Алтарь всё ещё стоял в углу, а фотография Нефталия смотрела на меня знакомыми глазами.
— Я не стану возвращаться в тот дом, — сказала я.
Матвей удивлённо поднял брови.
— Он ваш.
— Именно поэтому я могу решить, что с ним делать.
Я оставила большой дом себе не для роскоши. Продала часть мебели, погасила Маринины долги перед строительной компанией по соглашению, которое она подписала при Матвее, а остальное направила на ремонт хижины и создание приюта. Марина не получила дом, но получила возможность остаться рядом с Даниэлем, если будет работать и больше никогда не подпишет бумагу, не прочитав её.
Первые недели она приходила молча. Чинила окна, таскала доски, училась готовить для женщин, которые приезжали к нам с одним пакетом в руках. Я не простила её сразу. Такое не происходит после одного разговора.
Но однажды Марина принесла фотографию Нефталия в деревянной рамке.
— Я должна была отдать её вам в тот день, — сказала она. — Просто не смогла.
Я взяла рамку.
— Почему?
— Потому что он на ней смотрит так, будто знает, что я сделала.
Я провела пальцем по стеклу.
— Он смотрит не на тебя. Он смотрит на меня.
Марина заплакала, но я не обняла её. Я только пододвинула ей стул и дала тряпку. В тот день мы вместе отмывали копоть с деревянного алтаря.
София стала помогать в приюте по выходным. Григорий привёз генератор и починил водяной насос. Матвей оформил документы так, чтобы ни один человек больше не смог продать землю за моей спиной.
А Марина каждое утро провожала Даниэля в школу по горной тропе. Мальчик часто заходил ко мне перед уроками и спрашивал о Нефталии.
Я рассказывала ему правду. Не всю сразу, но без лжи.
В день открытия приюта мы поставили у входа небольшую табличку: «Дом Нефталия Вальдеса». Марина хотела убрать своё имя из списка помощников, но я оставила его.
— Почему? — спросила она.
— Потому что ты тоже должна помнить, сколько стоила твоя ошибка.
Она кивнула.
Вечером я вернулась к алтарю. На полке стояла фотография сына, рядом лежал ключ с круглой медной головкой и тот самый ржавый подсвечник.
Я зажгла свечу.
Пламя осветило царапину на металле — маленькую букву «Э», которую Нефталий вырезал для меня ещё до того, как я узнала о тайнике.
За стеной Даниэль громко смеялся, а Марина ругалась на него за грязные ботинки. Внизу женщины раскладывали по тарелкам горячий суп. Хижина больше не была местом, куда меня сослали умирать.
Она стала местом, которое мой сын успел подарить тем, кого никто не хотел спасать.
Я посмотрела на его фотографию и тихо сказала:
— Ты всё-таки не оставил меня одну, Нефталий.
И из соседней комнаты тут же донёсся голос Даниэля:
— Бабушка, а можно я сам повешу его фотографию выше? Он должен видеть всех, кто сюда пришёл.
Пропустили начало?
