ЧАСТЬ 4
Моего бывшего финансового консультанта.
Я помнила Майкла Рида. Он работал с Артуром ещё до нашей пенсии, а после его смерти помогал мне закрыть счета и оформить переезд в Аризону.
Я сама попросила его больше не звонить Дэниелу.
Дэниел тогда сказал, что Майкл слишком осторожен и только мешает семейным решениям.
Теперь его имя светилось на экране телефона сына.
— Ты знаешь Майкла? — спросил Дэниел.
— Он знает меня. И мои деньги.
Ребекка подняла шляпу с земли.
— Что происходит?
Дэниел резко отступил к машине.
— Нам нужно поговорить без неё.
— Нет, — сказала я. — Теперь все разговоры будут при мне.
Он посмотрел на Линду.
— Вы можете уйти.
— Не могу, — ответила она. — Я нотариус, а не свидетель вашей семейной ссоры. Но я должна удостовериться, что Мэгги понимает содержание документов.
Долорес встала рядом со мной.
— А я останусь просто потому, что не доверяю вашим лицам.
У Дэниела дёрнулся уголок рта.
— Вы все решили сделать из меня преступника.
— Нет, — сказала я. — Ты сам сделал из меня человека, которого можно вычеркнуть.
Майкл приехал через сорок минут. Он вышел из старого седана с коричневым кожаным портфелем и остановился у калитки.
— Мэгги, простите, что вмешался так поздно.
— Вы знали?
Он посмотрел на Дэниела.
— Я знал, что кредит на ремонт оформлен не так, как вам объяснили.
Дэниел сжал кулаки.
— Не начинай.
— Я обязан начать, — ответил Майкл. — Ты использовал средства с инвестиционного счёта матери как обеспечение.
Я почувствовала, как пальцы стали ледяными.
— Какие средства?
Майкл открыл портфель и достал выписку.
— После смерти Артура у вас был пенсионный счёт. Вы перевели часть денег Дэниелу на первый взнос, а остаток оставили в управлении. Два года назад Дэниел попросил временно использовать счёт как гарантию кредита. Вы отказали.
Я повернулась к сыну.
— Я отказала, потому что ты сказал, что ремонт можно оплатить сам.
— Я собирался вернуть всё.
— Поэтому ты подделал мою подпись?
Ребекка резко вдохнула.
Дэниел побледнел.
— Я не подделывал.
Майкл положил на капот машины копию доверенности.
— Подпись не ваша. Я передал документ в банк с пометкой о несоответствии. Поэтому кредитная линия заморожена.
Долорес тихо выругалась.
Линда взяла бумагу и поднесла к свету.
— Здесь даже дата указана в день, когда Мэгги лежала в больнице после падения.
— Я не знал, что ты всё ещё хранишь эти бумаги, — сказал Дэниел.
Я посмотрела на него.
— Вот почему ты хотел продать дом так быстро.
Он опустил глаза на асфальт.
Ребекка бросила ему:
— Ты говорил, что подпись настоящая.
— Я думал, что всё решу.
— Ты сказал, что твоя мать никогда не проверяет документы.
Наступила такая тишина, что я услышала, как на ветру скребётся сухой лист о бетонный бордюр.
Дэниел медленно повернулся к Ребекке.
— Замолчи.
— Почему? Теперь уже всё равно. Ты обещал, что после продажи мы погасим кредит, оплатим школу и переедем в дом побольше.
— Я пытался сохранить семью.
— Ты пытался сохранить бассейн, — сказала я.
Это попало точно в цель.
Он сел на ступеньку у входа и закрыл лицо руками.
Я не чувствовала удовлетворения. Только усталость. Глубокую, тяжёлую усталость от того, что мой сын оказался не чудовищем, а слабым человеком, который слишком долго выбирал удобную ложь.
— Дэниел, — сказала я, — почему ты не попросил меня о помощи?
Он поднял голову.
— Потому что ты бы увидела, во что мы превратились.
— Я увидела это, когда получила суп вместо приглашения.
Ребекка отвернулась.
— Я хотела, чтобы ты уехала, — сказала она. — Но не потому, что ненавидела тебя.
— А почему?
— Потому что рядом с тобой Дэниел всё время чувствовал себя ребёнком. Он слушал тебя, а не меня. Дом, машины, счета — всё напоминало, что ты сильнее нас. Я думала, если убрать тебя, он станет мужем и отцом, а не твоим сыном.
Дэниел посмотрел на неё с болью.
— Ты превратила мою мать в служанку, чтобы я почувствовал себя взрослым?
— Ты позволил.
Никто не ответил.
Через два дня продажу отменили. Линда отправила покупателю уведомление о нарушении соглашения, а Майкл помог заморозить кредит, связанный с моей подписью. Я не пошла в суд и не стала требовать от Дэниела немедленного выселения.
Но я потребовала другого.
Он должен был оформить мою долю в доме официально, вернуть деньги по соглашению и отказаться от любой сделки без моего согласия. Ребекка подписала отдельное обязательство вернуть мне расходы за последние два года.
— Где вы возьмёте деньги? — спросила я.
Дэниел ответил сразу:
— Продам бассейн, машину и долю в компании.
Ребекка резко повернулась к нему.
— Ты не можешь продать компанию.
— Могу. И должен.
— А дети?
— Дети останутся у нас. Но они больше не будут жить в доме, который мы пытались отнять у бабушки.
Через неделю Дэниел перевёл первую сумму. Небольшую, но настоящую. Он сам привёз документы в мою квартиру и положил их на стол рядом с папкой цвета тёмной меди.
— Я знаю, что этого мало, — сказал он.
— Мало.
— Но я продолжу.
— Продолжишь не ради прощения. Ради того, что подписал.
— Я понимаю.
Он действительно понимал. Не всё, но уже достаточно, чтобы не спорить.
Ребекка пришла одна, без детей.
Она стояла у лестницы, теребя ремешок сумки.
— Эмили спрашивала, почему ты не вернулась.
— Что ты ей сказала?
— Что взрослые иногда ломают вещи, которые дети считают незыблемыми.
Я кивнула.
— Это честно.
— Она хочет тебя увидеть.
— Пусть приходит. Но не в ваш дом за моими вещами. Ко мне.
Ребекка согласилась.
Через несколько дней Эмили принесла мне рисунок. На нём были я, она, Джек и большой обеденный стол, который стоял теперь в моей квартире. Над столом девочка написала: «Место для бабушки».
Я не стала спрашивать, кто велел ей это рисовать.
Я просто поставила рисунок в рамку.
Дэниел не получил лёгкой победы. Дом сохранился, но его прежняя жизнь закончилась: бассейн продали, дорогую машину забрали, а каждый платёж напоминал ему о подписи, которой он пытался стереть меня из собственной истории.
Я тоже заплатила цену.
Я потеряла сына таким, каким видела его в памяти: мальчиком с разбитым коленом, который когда-то бежал ко мне через школьный двор. Но взамен перестала каждый день ждать от него благодарности, которой он не умел дать.
Однажды утром Дэниел позвонил.
— Мама, можно я заберу кофемашину?
Я посмотрела на блестящий прибор, стоявший рядом с обеденным столом.
— Нет.
Он помолчал.
— Почему?
— Потому что она моя. А если хочешь кофе, приходи и пей его здесь.
Он тихо усмехнулся.
— Это приглашение?
— Это условие.
В тот же день он пришёл с Эмили и Джеком. Дети ворвались в квартиру, споря, кому достанется стул с резной спинкой. Дэниел остался у порога, пока я не сказала:
— Ты будешь сидеть во главе стола.
Он сел.
Я принесла кофе детям — какао, ему — чёрный, себе — с молоком. Никто не достал из морозилки суп. Никто не попросил меня обслуживать их молча.
После еды Дэниел достал из кармана маленький конверт.
— Это первый платёж за мебель, — сказал он.
— Положи рядом с папкой.
Он сделал так.
Эмили наклонилась над рисунком в рамке.
— Бабушка, а почему этот стол раньше был у нас?
Я посмотрела на Дэниела. Он выдержал мой взгляд.
— Потому что иногда люди путают место, где стоит вещь, с тем, кому она принадлежит, — ответила я.
Джек потянулся к сахарнице и случайно задел рамку. Рисунок качнулся, а на его обороте показалась новая надпись, сделанная детской рукой:
«Бабушка, мы всё равно выберем твой стол».
Дэниел прочитал её, провёл пальцем по краю рамки и тихо сказал:
— В следующий День благодарения мы сначала спросим, куда летишь ты.
Я поставила перед ним чашку кофе.
— Сначала научитесь спрашивать, — сказала я. — А потом посмотрим.
И впервые за долгое время мой обеденный стол был полон не теми, кто считал его своим, а теми, кто наконец понял, почему за ним всегда должно оставаться место для бабушки.
Пропустили начало?
