ЧАСТЬ 4

…В палате никто не пошевелился.

Даже моя дочь перестала сопеть во сне, словно почувствовала, что взрослые наконец подошли к самой страшной части разговора.

— Что значит «результат родился»? — спросила Ребекка.

Дэниел держал телефон у груди.

— В клинике сказали, что женщина, которой перенесли эмбрион, родила мальчика прошлой ночью.

Маргарет закрыла глаза.

Я смотрела на неё и вдруг поняла: она не пыталась придумать для моей дочери чужую историю. Она пыталась связать две истории, которые давно распались.

— Кто эта женщина? — спросила я.

Дэниел повернулся к матери.

— Ты знаешь.

Маргарет ничего не ответила.

Ребекка поднялась со стула.

— Вы сказали, что эмбрион уничтожили.

— Я не могла позволить ему погибнуть.

— Вы нашли суррогатную мать?

— Я нашла женщину, которая согласилась помочь.

— За чьи деньги?

Маргарет сжала губы.

Дэниел резко поставил телефон на стол.

— За деньги с моего счёта.

Я повернула голову.

— Ты платил?

— Не знал, за что. Мама сказала, что это лечение для неё.

— Я не брала твоих денег, — прошептала Маргарет. — Я продала дом на побережье.

Ребекка смотрела на неё с ужасом.

— Вы всё это время растили для меня ребёнка?

— Я хотела вернуть тебе то, что ты потеряла.

— Вы не возвращали мне ребёнка. Вы строили клетку, в которую собирались посадить всех нас.

Маргарет опустилась на стул. Трещина на её кольце зацепилась за край рукава, и она несколько раз безуспешно пыталась освободить палец.

Я почувствовала не жалость, а усталость.

Слишком много людей говорили о детях, не спрашивая, чего хотят сами дети. Даже моя новорождённая дочь за одну ночь превратилась для них в имя, обещание, возмещение и доказательство любви.

— Где мальчик? — спросила я.

— В городской клинике, — ответил Дэниел.

— А его мать?

— В палате восстановления.

Ребекка села обратно.

— Я хочу его увидеть.

— Ты имеешь право, — сказала Маргарет.

— Нет. Я хочу увидеть его не потому, что вы мне его обещали. Я хочу понять, кто он, без ваших рассказов.

Дэниел подошёл ко мне.

— Эмма, я должен сказать тебе всё до конца.

— Говори.

— До нашей свадьбы Ребекка и я проходили лечение. Мы подписали согласие на хранение эмбриона, но потом потеряли ребёнка. После развода я решил уничтожить образец. Мама перехватила письмо из клиники и узнала, что образец ещё хранится.

— Почему клиника позволила ей вмешаться?

— Она назвала себя моим представителем. Видимо, использовала старые документы и мои подписи.

— А ты?

— Я подозревал, что она что-то делает, но не проверил. Мне было проще верить, что всё закончилось.

Я посмотрела на нашу дочь.

— А когда ты узнал, что она собирается сделать со мной?

— Сегодня утром, от медсестры.

— Ты приехал сюда не к ребёнку.

Он вздрогнул.

— Я приехал остановить мать.

— Это не одно и то же.

Дэниел кивнул. Ему было больно, но я уже не могла облегчить эту боль.

В палату вошла заведующая отделением — невысокая женщина с планшетом в руках. Она поставила передо мной новый бланк.

— Эмма, вы вправе запретить любые посещения и любые изменения в документах ребёнка. Кроме того, мы обязаны зафиксировать попытку передачи младенца без согласия матери.

Маргарет резко подняла голову.

— Вы хотите выставить меня преступницей?

— Я хочу, чтобы вы больше не подходили к колыбели без разрешения Эммы.

— Я её бабушка.

— А Эмма — её мать.

Эта простая фраза ударила сильнее всех прежних слов.

Я подписала запрет на посещения Маргарет.

Рука у меня дрожала, но подпись получилась ровной.

Дэниел поставил свою подпись рядом.

Маргарет посмотрела на нас обоих.

— Ты выбираешь её?

Дэниел ответил не сразу.

— Я выбираю дочь. А тебя я больше не прикрою.

— После всего, что я сделала для тебя?

— Именно поэтому мне так стыдно, что я позволял тебе решать за всех.

Маргарет встала.

— Ты разрушишь Ребекке жизнь.

Ребекка покачала головой.

— Мою жизнь разрушила не Эмма. Вы разрушили её, когда решили, что я соглашусь на ребёнка, которого мне вручат как награду.

Маргарет направилась к выходу, но остановилась возле колыбели.

— Можно хотя бы попрощаться?

Я долго смотрела на её лицо.

Передо мной стояла не только женщина, которая подделала мою подпись. Передо мной была мать, годами жившая внутри собственной вины и пытавшаяся пришить к ней чужих людей.

— Не сегодня.

Она кивнула и вышла.

Через час Дэниел принёс мне воду. Поставил стакан на тумбочку и остался стоять.

— Я не прошу простить меня сейчас.

— Хорошо.

— Я буду говорить правду. Сколько бы она ни стоила.

— Начни с Ребекки.

— Я расскажу ей всё, что знаю.

— Не за один разговор. И не так, как тебе удобно.

— Я понимаю.

Я посмотрела на его руки. На правой ладони остался красный след от бумажной папки.

— Ты хотел назвать её Грейс из-за Ребекки?

— Нет. Мама хотела, чтобы я назвал её так. Для меня Грейс была именем ребёнка, которого мы потеряли. Я боялся признаться, что это имя всё ещё причиняет мне боль.

— А мне ты решил ничего не рассказывать.

— Я думал, если молчать, боль не перейдёт в нашу семью.

— Молчание уже перешло.

Он сел на стул у стены.

Наша дочь зашевелилась. Я осторожно взяла её на руки. Она была лёгкой, тёплой и настоящей. На её запястье всё ещё висел больничный браслет с простыми словами: «Девочка Дэниела Хейза».

Я сняла его.

Дэниел напрягся.

— Что ты делаешь?

— Выбираю имя.

Он посмотрел на меня.

— Какое?

Я взглянула на лицо дочери. Не на Ребекку. Не на Маргарет. Не на старый документ из клиники.

— Мира.

— Мира?

— Потому что я хочу, чтобы её имя не было памятником чужой боли.

Дэниел провёл пальцем по краю пустой карточки.

— Мира Хейз.