ЧАСТЬ 4

Девушка закрыла глаза и прошептала:

— Я собиралась прекратить лечение в тот день, когда получила письмо. И сегодня утром я уже выбросила последнюю упаковку таблеток…

Марина побледнела так резко, что Виктор придвинул к ней стул.

— Где лекарства? — спросила я.

Софья не ответила.

— Софья, где лекарства?

— В мусорном контейнере возле дома.

— Давно?

— Час назад.

Виктор взглянул на часы.

— Ещё можно успеть.

Мы выбежали из архива под мокрый вечерний снег. Он бил в лицо, цеплялся за ресницы и таял на воротнике моего пальто. Марина вызвала машину, а Софья шла рядом, прижимая ладонь к груди.

— Мне нельзя возвращать его сердце, — сказала она.

— Оно не принадлежит тебе как вещь, которую можно вернуть.

— Я получила жизнь, которую он потерял.

— Ты получила шанс, который он сам тебе отдал.

— А если я не заслуживаю?

Я остановилась посреди тротуара.

— Тогда никто из нас не заслуживал бы того, что получил от него.

Софья посмотрела на меня.

— Вы его любили?

Вопрос был таким простым, что я не смогла спрятаться за болью.

— Больше всего на свете.

— А моего отца?

Снег хрустнул под подошвами прохожего.

— Когда-то. Потом я любила его привычку быть рядом. Это не одно и то же.

Она опустила голову.

— Я всю жизнь думала, что он умер, не зная обо мне.

— Он знал.

— Но не пришёл.

— Да.

— Почему вы не защищаете его?

— Потому что любовь к человеку не обязана превращать его ошибки в добрые поступки.

Софья заплакала, но быстро вытерла лицо рукавом.

— Алексей говорил почти так же. Он сказал, что нельзя переделать прошлое, но можно перестать продолжать его.

Мы нашли упаковку лекарств возле переполненного контейнера. Коробочка промокла, но таблетки остались целыми. В больнице Софью приняли сразу.

Врач, женщина с короткими седыми волосами, долго объясняла ей последствия.

— Отказ от препаратов означает, что организм может начать атаковать пересаженное сердце. Это не наказание и не вопрос силы воли.

— А если я всё равно не хочу жить? — спросила Софья.

Врач посмотрела на меня, но я не стала отвечать за девушку.

— Тогда мы будем разбираться, почему, — сказала она. — Но решение нельзя принимать в одиночку и в состоянии отчаяния.

Софья кивнула.

Через два дня мы снова встретились в больничном саду. Деревья стояли голыми, на скамейке блестели капли талой воды. Марина принесла папку с документами Дмитрия. Я принесла компас Алексея.

— Я хочу отдать вам деньги, — сказала Марина.

— Какие деньги?

— Те, что перечислил Дмитрий. Виктор выяснил, что фонд всё ещё хранит их на отдельном счёте. Формально наследником был Алексей, а после его смерти они могут перейти вам.

Я покачала головой.

— Алексей не хотел, чтобы они достались мне.

— Он хотел, чтобы они помогали детям.

— Тогда так и будет.

Софья осторожно коснулась компаса.

— Почему вы принесли его?

— Он носил его всегда.

— Можно мне подержать?

Я передала ей медный круг. Стрелка дрогнула, повернулась и замерла.

— Он правда говорил, что компас показывает туда, где его ждут?

— В детстве он был уверен, что это закон природы.

— А сейчас он показывает на вас.

Стрелка указывала не на север. Она смотрела прямо на мою ладонь.

Я усмехнулась сквозь слёзы.

— Он всегда был ужасно самоуверенным.

Марина сидела напротив, сжимая старые документы.

— Я должна была рассказать вам двадцать лет назад.

— Да.

— Я боялась, что вы заберёте Дмитрия обратно.

— Он уже был не тем человеком, за которого я вышла.

— Я думала, что защищаю Софью.

— А она росла с половиной правды.

Марина кивнула.

— Я знаю.

— Я не могу сказать, что простила вас.

— Я не прошу.

Это был первый честный разговор между нами. Без оправданий. Без попытки сделать боль красивее.

Через неделю мы пришли на могилу Алексея втроём. Марина держала букет белых ирисов, Софья — папку с заявлением в фонд, а я несла компас в кармане.

Софья остановилась перед фотографией.

— Я не знала, что сказать человеку, который отдал мне сердце.

— Скажи то, что сказала бы ему при жизни.

Она положила ладонь на грудь.

— Я буду жить. Не потому, что обязана. Потому что он выбрал для меня время.

Марина заплакала.

Я поставила на камень не цветы, а копию распоряжения Дмитрия. Подпись, которая двадцать лет была спрятана от нас, лежала под прозрачной плёнкой.

— Почему вы оставляете это здесь? — спросила Софья.

— Не оставляю. Забираю.

— Зачем?

— Чтобы твой отец перестал быть тайной. Пусть его имя будет в документах фонда, который поможет другим детям. Пусть люди знают не только, что он сделал неправильно, но и что в конце жизни он всё-таки сделал правильно.

Софья посмотрела на меня.

— Вы хотите, чтобы я называла вас сестрой?

Я почувствовала боль, но не отступила.

— Ты не обязана называть меня никак.

— А если я хочу?

— Тогда попробуй.

Она улыбнулась, и под этой улыбкой я услышала в её груди ровный, сильный ритм.

— Сестра.

Одно слово.

Я закрыла глаза.

В этот момент телефон Марины зазвонил. Виктор сообщал, что фонд согласился принять деньги на программу лечения подростков. Всё получилось именно так, как просил Алексей: его последнее распоряжение не стало наследством, а превратилось в помощь тем, кто ещё спорил с болезнью за своё будущее.

Но для меня главным было не это.

Софья достала из кармана маленький листок.

— Я написала ему ответ, — сказала она.

— Он его не прочитает.

— Знаю. Но вы прочитаете.

Она протянула бумагу.

Я развернула её. Там было всего две строки:

«Алексей, я не позволю твоему сердцу стать причиной моей смерти. Я научусь жить так, чтобы тебе не пришлось сожалеть».

Я прижала лист к губам.

Софья осторожно взяла меня под руку.

— Елена Сергеевна, можно я спрошу кое-что?

— Можно.