Муж поклялся, что навсегда связан с любовницей, а когда я приехала в больницу, его мать побледнела

— Если я тебе изменяю, пусть этой же ночью меня навсегда соединит с ней так, чтобы никто не смог нас разлучить.

Хавьер Монтеро произнёс это, смеясь, а через полчаса врачи позвонили мне из больницы и попросили срочно приехать.

Я стояла у окна нашей квартиры в Мадриде, прижав к уху телефон и сжимая пальцами кулон бабушки Кармен. Камень внутри был тёмно-красным, почти чёрным, но сейчас обжигал кожу через тонкую цепочку.

— Вы Клаудия Серрано? — спросил незнакомый голос. — Ваш муж поступил в отделение неотложной помощи вместе с женщиной. Между ними возникло… осложнение.

— Какое осложнение?

На том конце повисла пауза.

— Вам лучше увидеть это самой.

Хавьер сказал, что задержится в своём кабинете в Позуэло. Но я уже четыре месяца замечала детали, которые невозможно было объяснить работой: ужины по ночам, стёртые сообщения, сладкий запах духов на сиденье его машины и звонки Люсии Салас, моей школьной подруги, которая обнимала меня и называла сестрой.

Я оставила карьеру архитектора, когда его компания оказалась на грани закрытия. Отказалась от выгодного проекта, оплачивала счета, редактировала его договоры и часами слушала, как он обещает, что однажды мы заведём ребёнка и начнём жить для себя.

В ответ я получала одно и то же.

— Ты слишком много думаешь.

— Ты стала подозрительной.

— Мужчина не обязан отчитываться за каждый звонок.

В тот вечер я наконец спросила прямо:

— Ты с Люсией?

Он рассмеялся так, будто я рассказала глупую шутку.

— Если я тебе изменяю, пусть этой же ночью меня навсегда соединит с ней так, чтобы никто не смог нас разлучить.

— Хорошо, — ответила я.

Он замолчал первым. Я положила телефон на подоконник и посмотрела на кулон. Бабушка говорила, что камень нагревается, когда рядом звучит ложь, скреплённая настоящим намерением. Я никогда не верила в это. До той ночи.

Через тридцать минут я вошла в больницу Ла-Пас. В коридоре пахло йодом, горячим металлом и кофе из автомата. Медсестры пытались оттеснить любопытных пациентов, а несколько человек снимали происходящее на телефоны.

За ширмой на каталке лежали Хавьер и Люсия. Их накрыли одной простынёй до груди, но дело было не в стыде: тела словно срослись боками, и врачи не могли раздвинуть их даже после обезболивания.

Люсия рыдала. Хавьер смотрел в потолок, белый как больничная плитка.

— Ты это сделала! — закричала его мать Мерседес, влетевшая в коридор. — Ты прокляла моего сына!

— А что именно я сделала? — спросила я. — Заставила его лгать? Посадила его в машину Люсии? Или заставила поклясться, что если он изменяет, они станут неразлучны?

Мерседес побледнела.

Доктор Альваро Ньето увёл меня в маленький кабинет. На мониторе двигались странные изображения: ткани реагировали так, будто два организма пытались признать друг друга единым телом.

— Чем сильнее они сопротивляются, тем крепче становится соединение, — сказал он.

— Вы хотите сказать, что это из-за его слов?

Врач посмотрел на кулон.

— А он всегда так нагревается?

Я не успела ответить. Из коридора донёсся крик Хавьера:

— Клаудия!

Медсестра распахнула дверь.

— Он говорит, что знает, когда всё началось. Сразу после обещания, которое дал вам.

Я сжала обжигающий камень.

Но никто ещё не знал, что его клятва была только первой частью ловушки…

ЧАСТЬ 2

В палату я вернулась одна. Хавьер дёрнулся, когда увидел меня, и простыня натянулась между ним и Люсией, будто сама ткань не позволяла им отвернуться друг от друга.

— Помоги мне, — прошептал он.

— Сначала скажи правду.

— Я всё объясню.

Кулон вспыхнул жаром.

Люсия всхлипнула.

— Не начинай снова, Хавьер. Нам уже больно.

— Сколько вы вместе? — спросила я.

Он отвёл взгляд к капельнице.

— Несколько месяцев.

Камень стал горячее.

— Ещё раз.

— Полгода.

По монитору пробежала резкая красная линия. Люсия зажмурилась и прижала подбородок к плечу.

— Два года, — сказала она.

Я услышала собственное дыхание. Мы с Хавьером были женаты четыре года.

— Два года? — переспросила я.

— Я хотела тебе рассказать, — прошептала Люсия.

— Тогда почему ждала, пока вас придётся разнимать хирургам?

Мерседес подлетела к каталке.

— Не смей унижать её! Ты сама давно превратила этот брак в холодную бухгалтерию.

— Вы знали?

— Я знала, что мой сын несчастен.

— Я спросила, знали ли вы о Люсии.

Мерседес сжала ручку своей сумки. На лакированной коже остался белый след от ногтей.

И тогда Люсия заговорила. Она рассказала, что Мерседес давала им квартиру в центре, куда Хавьер приезжал под видом деловых встреч. Ирина, его сестра, прикрывала его передо мной. А сам Хавьер обещал Люсии развестись, когда получит доступ к семейному фонду своего деда.

— Ты женился на мне ради денег? — спросила я.

— Сначала нет.

Кулон остыл.

Именно это оказалось больнее всего. В его словах впервые была часть правды.

— А потом?

— Потом ты стала удобной, — сказал он и тут же застонал.

Монитор взвыл. Его плечо дёрнулось, а Люсия закричала от боли.

Доктор Ньето встал между нами.

— Выводы потом. Сейчас нам нужно понять, что запускает реакцию.

Я посмотрела на Хавьера.

— Что ещё ты скрываешь?

— Ничего.

Камень раскалился так быстро, что цепочка впилась мне в шею.

Люсия заплакала.

— Скажи ей, — прошептала она. — Иначе мы не выдержим.

Хавьер стиснул зубы.

— Есть счёт.

— Где?

— В банке «Кастельяна».

— Сколько?

— Семьсот восемьдесят тысяч евро.

Я почувствовала, как пол уходит из-под ног.

— Чьи это деньги?

Его пальцы судорожно вцепились в простыню. На костяшках выступили белые пятна.

— Твои.

Монитор неожиданно успокоился. Даже боль, казалось, отступила.

— Мои деньги не лежат на счёте, о котором я не знаю.

— Лежат, — прошептал Хавьер. — И это не всё.

Доктор Ньето нахмурился.

— Что значит «не всё»?

Хавьер перевёл глаза на мой кулон.

— Твоя бабушка оставила не только камень. Она оставила тебе долю в фонде. Но для её получения требовалась твоя подпись.

— Я ничего не подписывала.

Мерседес резко отвернулась. Её серьги ударились друг о друга, издав сухой металлический звон.

— Клаудия, не слушай его, — сказала она.

Кулон снова обжёг меня.

Я повернулась к ней.

— Вы знали о счёте?

Мерседес молчала.

Хавьер застонал, и его тело ещё сильнее прижалось к Люсии.

В этот момент в палату вошла женщина в тёмном костюме с плоской папкой под мышкой.

— Клаудия Серрано? — спросила она. — Я нотариус Элена Варгас. Нам нужно поговорить о документе на один миллион четыреста тысяч евро.

Мерседес обернулась так резко, что едва не уронила сумку.

Нотариус открыла папку и положила ладонь на первый лист.

— Потому что на нём стоит ваша подпись, но вы его никогда не подписывали…

ЧАСТЬ 3

— Покажите мне документ, — сказала я.

Нотариус Элена Варгас положила папку на металлический столик. В палате пахло спиртом, а под колёсами каталки тихо поскрипывал линолеум.

На первой странице стояло моё имя. Рядом красовалась подпись, похожая на мою настолько, что у меня перехватило дыхание.

Кулон обжёг кожу.

— Это договор залога, — объяснила Элена. — На один миллион четыреста тысяч евро. Под залог вашей доли в наследственном фонде и квартиры, где вы живёте.

— Я не подписывала его.

— Я знаю.

— Откуда?

Нотариус достала вторую бумагу — журнал регистрации. На полях виднелся бурый след от старого чернильного штампа.

— Потому что в день, указанный здесь, я была не в Мадриде. Мой брат лежал после операции в Толедо. Документ заверял мой помощник Рауль, но он отказался подтвердить личность подписавшей женщины.

Мерседес шагнула к ней.

— Элена, вы не понимаете, в каком состоянии мой сын.

— Я понимаю, что на основании этого документа из фонда вывели семьсот восемьдесят тысяч евро, — спокойно ответила нотариус. — И понимаю, что ещё шестьсот двадцать тысяч должны уйти завтра утром.

Хавьер застонал. Его пальцы впились в руку Люсии.

— Мама, — выдавил он. — Ты сказала, что всё оформлено.

— Замолчи.

Кулон вспыхнул.

В палате стало так тихо, что я услышала капли из системы.

— Кто подделал подпись? — спросила я.

Нотариус посмотрела на Ирину, стоявшую у стены.

— Рауль видел женщину, которая принесла документы. Он узнал её по голосу и по перчаткам с маленькими медными застёжками.

Ирина резко подняла голову.

На её запястье висела сумочка. Из бокового кармана выглядывали те самые перчатки — чёрные, с медными застёжками.

— Это ничего не доказывает, — сказала она.

— Рауль здесь, — ответила Элена.

Дверь открылась, и в палату вошёл невысокий мужчина с тростью. На его пальце блестело пятно от чернил.

— Я не хотел вмешиваться, — сказал он. — Но после того, как увидел новости, понял, что молчание сделает меня соучастником.

Ирина отступила.

— Рауль, ты работаешь на нас.

— Я работал на вас.

Он рассказал, что Ирина привела женщину, представив её Клаудией. Она знала мою дату рождения, имена родителей и даже то, что я держу ручку левой рукой. Но подписала документ правой.

— Я спросил, почему, — продолжил Рауль. — Она ответила, что настоящая Клаудия слишком упрямая и никогда не согласится добровольно.

Я посмотрела на Хавьера.

— Ты знал?

— Я думал, что это временный заём, — прошептал он. — Мама сказала, что деньги вернутся после сделки.

— А моя квартира?

Он закрыл глаза.

— Я не думал, что она сгорит.

Камень остыл. Не потому, что он сказал правду. Потому что признался слишком поздно.

Мерседес выпрямилась.

— Всё это делалось ради семьи! Ты бы не позволила нам спасти компанию.

— Вы не спасали компанию, — сказала я. — Вы покупали себе право распоряжаться моей жизнью.

Элена достала ещё один лист.

— Есть неприятная деталь. Договор зарегистрирован, но перевод средств не завершён. Банк приостановил операцию после того, как обнаружил несоответствие подписи.

Я впервые смогла вдохнуть полной грудью.

Но тут мой телефон завибрировал. На экране высветился номер банка.

— Госпожа Серрано, — сказал мужской голос, — мы обнаружили дополнительное распоряжение. Оно оформлено сегодня утром. Если вы не приедете до полуночи, право на фонд перейдёт другому лицу.

Я посмотрела на Хавьера и Люсию, всё ещё соединённых на больничной каталке.

А затем услышала имя человека, которому должен был достаться мой фонд…