ЧАСТЬ 4

Я выхватила у Карла лист.

— Что значит «результаты изменились»?

Он поставил сумку на пол. Молния на боковом кармане была сломана, из неё торчала детская фотография, загнутая пополам.

— В старом заключении указали неверную группу крови, — сказал он. — Эмили считали носительницей тяжёлого наследственного заболевания. Но три месяца назад ей стало плохо, и врачи повторили обследование. Болезни, которую приписывали ей, нет.

— Тогда почему она должна проходить обследование завтра?

— Потому что нашли другое. Не смертельное, но требующее лечения. После тринадцати лет неправильной терапии у неё начались осложнения с сердцем.

У меня задрожали пальцы.

— Ты знал?

— Узнал неделю назад.

— И снова решил всё скрыть?

— Нет. Поэтому я приехал.

Лили стояла между нами, прижимая к груди фотографию Эмили.

— Она может умереть?

Карл посмотрел на неё.

— Если врачи начнут лечение сейчас, шансы хорошие.

— А если нет?

Он не ответил.

Этого было достаточно.

Через сорок минут мы ехали по ночной трассе. Отец остался дома, чтобы утром встретиться с представителями больницы и передать им коробку. Я сидела рядом с Карлом, а Лили устроилась на заднем сиденье. Между нами лежала папка с документами, и каждый поворот машины сдвигал её на несколько сантиметров.

Карл почти не говорил.

На светофоре я спросила:

— Почему ты сказал отцу ждать до восемнадцатилетия Лили?

— Потому что до этого возраста он имел право принимать решения за неё. Я боялся, что больница заставит её участвовать в разбирательстве. А ещё…

— Что ещё?

— Эмили сама попросила не искать тебя, пока не сможет понять, кто ты для неё. Она боялась, что ты будешь смотреть на неё и видеть погибшую девочку.

Я отвернулась к стеклу.

— Она не знает, что я каждый год покупала ей подарок?

— Знает.

— Откуда?

Карл усмехнулся без радости.

— Я хранил их все. У неё в комнате стоит целая полка. Кукла в жёлтом пальто, музыкальная шкатулка, набор для рисования, книга про созвездия.

Я закрыла лицо руками.

Тринадцать лет я думала, что покупаю подарки мёртвой девочке. А они лежали в комнате живой.

Мы приехали в центр перед рассветом. На крыльце горела одна лампа, вокруг которой кружились ночные насекомые. Доктор Мельников встретил нас в коридоре, пахнущем хлоркой и мятным чаем.

— Она не спит, — сказал он. — Сидит в кабинете и ждёт.

— Она знает, что я здесь?

— Я сказал ей, что приехала женщина, которая каждый год отправляла ей подарки.

Лили взяла меня за руку.

— Мы войдём вместе.

Дверь кабинета была приоткрыта.

На подоконнике стояла деревянная шкатулка с царапиной в виде полумесяца. Я узнала её сразу. В неё мы с Карлом складывали первые локоны близняшек.

Девушка сидела за столом спиной к нам. Волосы у неё были короткие, тёмные, а на левом запястье виднелся тонкий шрам.

Карл остановился.

— Эмили, к тебе пришли.

Она повернулась.

Я увидела лицо Лили, но будто отражённое в старом зеркале: те же глаза, такой же чуть вздёрнутый нос, та же привычка сжимать губы, когда страшно.

У меня перехватило дыхание.

Эмили посмотрела сначала на Лили, потом на меня.

— Вы Анна?

Я кивнула.

— Да.

— Мама?

Вопрос прозвучал тихо, почти осторожно.

Я не стала бросаться к ней. Не стала говорить, что ждала её всю жизнь. Просто достала из кармана розовую заколку-бабочку, которую носила с собой тринадцать лет.

— Ты потеряла её в больнице, — сказала я. — Я сохранила.

Эмили посмотрела на заколку, и её лицо изменилось.

— Я прятала такую под подушкой, — прошептала она. — А Лили всегда говорила, что бабочка улетит.

Лили заплакала.

— Я говорила, что она не умеет летать.

Эмили поднялась, но тут же схватилась за край стола. Её дыхание стало рваным.

Доктор шагнул вперёд.

— Спокойно. Сядь.

— Я помню, — сказала она. — Вы обе сидели на полу и строили замок из подушек. Мама пела, хотя совсем не умела.

Карл отвернулся к стене.

Я подошла на один шаг.

— Можно мне сесть рядом?

Эмили кивнула.

Мы сидели втроём, разделённые небольшим столом. Не было объятий из фильмов, не было мгновенного чуда. Только её ладонь, лежавшая на деревянной поверхности, и моя рука рядом, на расстоянии нескольких сантиметров.

Через минуту она сама придвинула пальцы.

Я коснулась её мизинца.

Он был холодным.

— Я не знала, как тебя найти, — сказала она.

— Я тоже.

— Папа говорил, что ты очень больна.

Я посмотрела на Карла.

— А он говорил, что ты меня не помнишь.

— Я не помнила. Но это не значит, что мне не нужна была правда.

Карл опустился на стул.

— Я думал, что защищаю вас.

— Ты защищал свой страх, — ответила я. — А мы все жили внутри него.

Он кивнул. Не спорил.

Доктор принёс новые документы. Оказалось, что больница действительно перепутала браслеты, а затем подделала часть записей. Отец много лет хранил доказательства, потому что боялся, что без них Карла и Эмили объявят самозванцами. Карл работал на двух работах, оплачивал лечение и регулярно приезжал к дочери, но ни разу не решился приблизить её к нам.

Он потерял семью не в тот день, когда уехал.

Он терял её понемногу, каждый раз выбирая молчание.

В тот же день больница признала ответственность и согласилась оплатить лечение Эмили. Отец передал все бумаги. Карл отказался от денег для себя, потребовав только оплатить операции и создать фонд помощи семьям, чьих детей путали в экстренных отделениях.

Лили не уехала с нами сразу. Она осталась рядом с сестрой в центре и весь день показывала ей фотографии из школьных альбомов.

Эмили смеялась, увидев снимок, где Лили случайно испачкала лицо кремом.

— Ты всегда была такой неряшливой?

— Нет, — возразила Лили. — Просто ты всегда была рядом и портила мне причёску.

Я слушала их и плакала так тихо, чтобы никто не заметил.

Вечером Карл подошёл ко мне у автомата с горячими напитками. В его руке была та самая фотография, которую я видела в его сумке.

— Я не прошу тебя вернуться, — сказал он.

— Хорошо.

— И не прошу простить меня сегодня.

— Хорошо.

— Но я хочу каждый день доказывать Эмили, что больше не буду принимать решения за неё.

Я посмотрела на его усталое лицо.

— Тогда начни с правды. Расскажи ей всё. Не выбирай за неё, что ей можно знать.

— Расскажу.

— И отцу тоже.

— Да.

Он протянул фотографию. На ней мы с Карлом держали двух младенцев, а между ними стоял мой отец, ещё молодой, с густыми тёмными волосами. На обороте была дата и неровная надпись: «Две девочки — два сердца».

Я вернулась в кабинет. Эмили уже держала Лили за руку.

— Мама, — сказала она, — а ты правда не умела петь?

— Ужасно не умела.

— Тогда споёшь мне завтра?

Я улыбнулась сквозь слёзы.

— Завтра спою.

Она посмотрела на меня внимательно.

— Даже если я не вспомню всё?

Я сжала её ладонь.

— Тогда мы начнём с того, что вспомнишь.

На столе между нами лежала розовая заколка. Эмили осторожно взяла её, прикрепила к короткой пряди и повернулась к сестре.

— Лили, бабочка всё-таки улетела.