ЧАСТЬ 4
Я услышала, как на улице хлопнули дверцы автомобилей.
Джеймс заворочался в люльке.
Деклан встал между ним и входом.
— Никто не войдёт, — сказал он.
Нора прижала телефон к груди. На громкой связи всё ещё звучало дыхание Маркуса, тяжёлое и уверенное.
— Деклан? — произнёс он. — Не усложняй. Ты не понимаешь, во что ввязалась.
— Я понимаю достаточно.
— Ты разговариваешь с женщиной, которая пять месяцев скрывала от тебя ребёнка.
— И с женщиной, которой ты угрожал.
На другом конце повисла пауза.
Я увидела, как Деклан сжал кулак. На костяшках у него была свежая кровь, та самая царапина на щеке тоже оказалась не случайной.
— Ты приехал сюда один? — спросил он.
— Я приехал забрать то, что принадлежит компании.
— Ребёнок не принадлежит компании.
— Речь не о ребёнке.
— Тогда почему ты приказал своим людям приехать к моему дому?
Маркус усмехнулся.
— Потому что ты собираешься сделать глупость. Передать контроль над «Роуэн капитал» женщине, которая разрушила наш брак, и объявить внебрачного сына наследником. Совет директоров этого не позволит.
У меня перехватило дыхание.
Деклан медленно посмотрел на папку.
— Ты уже подготовил заявление?
— Оно лежит у тебя в сейфе. Осталось только поставить подпись.
— В моём сейфе?
— Не притворяйся. Ты знаешь, что половина документов там была оформлена тобой.
Нора наклонилась к телефону и шепнула:
— Он сам выдаёт себя.
— Я знаю, — ответил Деклан.
Маркус замолчал.
Я вдруг поняла, что Деклан с самого начала не пытался спорить с ним. Он задавал вопросы и держал телефон ближе к себе, чем требовалось. На его запястье блеснул умный браслет, который он никогда не снимал.
Он записывал разговор.
Но это было не самое важное.
Деклан достал из внутреннего кармана небольшой металлический ключ-карту и положил её на стол.
— Маркус, ты говорил, что подпись на распоряжении моя.
— Она твоя.
— Тогда почему на ней стоит дата, когда я был в больнице после аварии?
Я посмотрела на него.
— После аварии?
— В тот день я разбил машину, когда ехал к тебе, — сказал он, не отводя взгляда. — Я не сказал никому, потому что был уверен: ты встречалась с Ридом. Маркус приехал в больницу и предложил решить всё за меня.
Внутри меня что-то болезненно дрогнуло.
Столько месяцев я думала, что он просто выбрал не верить мне. Оказалось, он был ранен, растерян и позволил другому человеку направить свою ярость.
Но это не делало его невиновным.
— Ты всё равно подписал развод, — сказала я.
— Да.
— Ты оставил меня без страховки.
— Да.
— Ты не спросил, почему я плачу.
Деклан опустил голову.
— Я знаю.
Из телефона донёсся голос Маркуса:
— Ты можешь сколько угодно изображать раскаяние. Совет всё равно проголосует против тебя.
— Уже проголосовал, — ответил Деклан.
Он поднял взгляд на Нору.
Она достала из сумки ещё один конверт. Не серый, а тёмно-зелёный, с разорванным уголком и каплей воска на клапане.
— Вчера вечером, — сказала Нора, — я отправила членам совета копии платежей, поддельных подписей и медицинских запросов. Четверо уже отозвали доверенности Маркусу.
— Ты не могла, — прошептал Маркус.
— Могла. И сделала.
За дверью раздался стук.
— Господин Роуэн, откройте! — крикнул мужчина с улицы. — Нам нужно поговорить о ребёнке.
Деклан взял телефон и сказал:
— Если кто-нибудь приблизится к дому, я передам совету не только документы. Я передам им имена всех, кому ты платил.
— Ты пожалеешь.
— Я уже жалею. Но не о том, о чём ты думаешь.
Он отключил разговор.
В комнате остались только мы трое и тихое посапывание Джеймса.
Я подошла к люльке, поправила одеяло и почувствовала, что пальцы наконец перестали дрожать.
— Почему ты приехал сегодня? — спросила я.
Деклан не ответил сразу.
Потом достал из кармана смятую фотографию.
На ней была я у клиники, с рукой на животе. Фотографию испортили: моё лицо перечеркнули чёрным маркером.
— Я получил её утром, — сказал он. — На обороте было написано, что ты родила ребёнка от Рида. Я приехал, чтобы увидеть мужчину, которому ты якобы отдала всё, что осталось от нашей семьи.
— А увидел сына.
— Да.
— И что ты собирался сделать?
Он посмотрел на Джеймса.
— Я не знаю. Наверное, требовать объяснений. Кричать. Обвинять. Я был уверен, что имею право на ярость.
— А теперь?
— Теперь я понимаю, что у меня было право только на один вопрос: почему я не оказался рядом.
Снаружи люди Маркуса снова ударили в дверь.
Нора вздрогнула.
— Они не уйдут.
— Уйдут, — сказал Деклан.
Он позвонил своему главному юристу, но не стал превращать дом в штаб войны. Он коротко передал ему документы, назвал адрес и приказал немедленно остановить все операции Маркуса. Потом позвонил в службу безопасности города и сообщил о попытке незаконно проникнуть в дом. Никаких угроз. Никакого спектакля.
Только факты.
Через двадцать минут люди у крыльца отступили. Маркус не приехал сам. Он прислал тех, кто должен был напугать меня и заставить Деклана подписать бумаги.
Но Маркус не учёл Нору.
И не учёл, что Деклан сохранил в своём браслете каждую минуту разговора.
На следующий день совет компании собрался в закрытом зале на сорок втором этаже. Я не хотела идти, но Деклан попросил меня присутствовать.
— Не как мою бывшую жену, — сказал он. — Как человека, против которого он построил всю схему.
На длинном столе лежали платежи, медицинские запросы, копии писем и документы с поддельными подписями. Маркус вошёл последним, в безупречном костюме, с той же самоуверенной улыбкой, с которой когда-то провожал меня из офиса.
— Это семейная ссора, — сказал он членам совета. — Элиза пытается получить доступ к деньгам Деклана через ребёнка.
Я встала.
— Тогда ответьте на один вопрос. Почему платёж за мою медицинскую карту прошёл через ваш личный счёт?
Он замолчал на полуслове.
Нора положила перед ним копию банковской выписки.
Маркус схватил лист.
— Это подделка.
— Тогда объясните, почему банк подтвердил номер операции, — сказала Нора.
— Ты предательница.
— Нет. Я была вашим свидетелем.
Деклан не повысил голоса.
— Маркус, ты хотел получить контрольный пакет акций. Но зачем тебе был нужен мой развод?
Маркус посмотрел на него, потом на меня.
— Ты собирался переписать компанию на неё.
Я почувствовала, как в зале зашевелились люди.
— Что?
Деклан повернулся ко мне.
— До нашей свадьбы я обещал твоему отцу, что никогда не позволю компании использовать тебя. После его смерти я открыл отдельный семейный фонд на твоё имя. Маркус узнал об этом и решил, что проще всего убрать тебя из моей жизни, пока ты не узнала.
Я смотрела на него и не могла соединить эти слова с тем мужчиной, который оставил меня одну в больничном коридоре.
— Почему ты никогда не говорил о фонде?
— Потому что считал, что деньги решат всё. Я ошибался.
Маркус резко поднялся.
— Ты думаешь, ребёнок исправит твою трусость?
Деклан побледнел, но не отступил.
— Нет. Ребёнок ничего не исправляет. Он просто показывает, сколько я пропустил.
Совет проголосовал за его отстранение от управления на время расследования и за полную передачу документов независимым специалистам. Маркуса вывели не под крики и вспышки камер, а через боковой коридор, где он пытался дозвониться тем, кто ещё вчера называл его хозяином.
Он потерял не только должность.
Он потерял контроль над компанией именно потому, что слишком долго считал людей управляемыми.
Нора получила защиту и новую должность в службе внутреннего аудита. Свой первый рабочий день она начала с того, что вернула мне письмо с кремовым бланком.
— Я должна была уничтожить его, — сказала она.
— Но не уничтожила.
— Я слишком поздно осмелилась.
— Иногда поздно — это всё равно раньше, чем никогда.
Деклан не попросил меня вернуться.
Он не произнёс ни одной красивой фразы и не обещал стать другим человеком за одну ночь.
Он начал с конкретного.
Восстановил мою медицинскую страховку задним числом.
Перевёл деньги в фонд Джеймса, но оформил его так, чтобы никто не мог распоряжаться ими единолично.
Подписал соглашение о совместной опеке, составленное моим юристом, а не его.
И каждую субботу приезжал к сыну ровно к десяти утра.
В первый раз он стоял у люльки почти час, не решаясь прикоснуться к ребёнку.
— Возьми его, — сказала я.
— Ты уверена?
— Я уверена, что он твой сын.
Деклан поднял Джеймса. Малыш открыл глаза и сжал пальцами его указательный палец.
У Деклана задрожали губы.
— Он такой маленький.
— Ты тоже когда-то был таким.
— Неужели?
— У тебя сохранилась фотография. Твоя мать прислала её мне после свадьбы.
Он улыбнулся, но улыбка была печальной.
— Я хотел, чтобы он носил моё имя.
— Он его носит.
— Но я хочу, чтобы однажды он сам решил, кем быть.
Я посмотрела на мужчину, который впервые говорил не о наследнике, не о доле и не о семейной фамилии.
— Тогда начни с того, чтобы не лгать ему.
— Не буду.
— И не лги себе.
Он кивнул.
Это не было примирением.
Это было начало ответственности, которую нельзя подписать одной бумагой.
Через неделю мы снова оказались в моей гостиной. На подлокотнике дивана лежала та самая вязаная шапочка с коричневым помпоном, на сушилке висели крошечные носки, а рядом с люлькой стоял новый стул — простой, деревянный, без дорогой обивки.
Деклан сам его собрал. Криво. Одна ножка чуть покачивалась.
Я заметила это.
— Он шатается.
— Я исправлю.
— Ты уже третий раз это говоришь.
— Значит, придётся исправить с четвёртого.
Джеймс заплакал.
Деклан поднялся раньше меня, взял его на руки и начал напевать ту же мелодию, которую я пела в рождественскую ночь.
Он не знал слов.
Но Джеймс успокоился.
Я смотрела, как отец держит сына, а между ними покачивается деревянный стул с неровной ножкой. На сиденье лежал лист бумаги — новый договор об опеке, подписанный нами обоими.
Не обещание вернуть прошлое.
Согласие не разрушить будущее.
Деклан наклонился к Джеймсу и прошептал:
— Привет, Ноа. Я опоздал, но я пришёл.
Сын сжал его палец, и кривой стул перестал покачиваться.
Пропустили начало?
