Я очнулась после «падения» с лестницы, но слова сестры заставили мать побледнеть прямо у больничной палаты

В ту ночь моя мать спокойно повторила врачам, что мы с сестрой-близнецом упали с лестницы, хотя кровь Клары ещё темнела у неё в волосах.

Мне было семнадцать. Каждое дыхание отзывалось болью под рёбрами, а на соседней каталке лежала Клара — неподвижная, бледная, с рассечённой бровью. Над нами гудели лампы, пахло йодом и горячим металлом. Отчим Эдвард Вэнс стоял у раковины и тщательно мыл руки.

Он делал это всегда после наказаний.

— Они поскользнулись, — сказала мама Патриция, не глядя на нас. — Девочки торопились. Наверное, зацепились друг за друга.

Врач Рэйчел Миллер подняла рукав моей больничной рубашки. На предплечье проступали пять круглых синяков — следы пальцев. У Клары были такие же, на том же месте.

— Две девочки могли получить одинаковые следы при падении? — спросила она.

— Они близнецы, — быстро ответила мама. — Двигаются одинаково. Даже падают одинаково.

У меня пересохло во рту. Я хотела сказать правду, но увидела Эдварда в отражении металлического шкафа. Он больше не улыбался. Только медленно вытирал руки полотенцем с вышитой буквой «Э».

— Нам нужно обработать раны и отправить их домой, — сказал он. — Утром школа.

Доктор Миллер повернулась к нему.

— Они останутся здесь.

— Я их отчим и законный представитель.

— А я врач, который видит следы избиения.

На несколько секунд в палате стало так тихо, что я услышала, как капля капельницы ударилась о пластмассовую трубку.

Доктор вышла. Через стекло я увидела, как она коротко поговорила с медсестрой, потом достала телефон. Эдвард тоже это заметил.

Он подошёл к моей каталке.

— Эвелин, скажи врачу, что мы просто поссорились.

Я смотрела на его костяшки. На правой руке была тонкая царапина, а под ногтем — тёмная полоска крови.

— Где Клара? — спросила я.

— Рядом.

— Нет. Где она была, когда ты ударил меня?

Мамин подбородок дрогнул.

— Замолчи, — прошептала она.

Я закрыла глаза, но память уже вернула всё до последней секунды. Задёрнутые шторы. Громко включённый телевизор. Тяжёлый запах корицы от свечи, которую мама зажигала перед каждой «разборкой». Эдвард решал, кто будет первой. Клара умоляла. Я молчала, потому что знала: ему нравилось видеть страх.

Три месяца назад я нашла в коробке с рождественскими украшениями старый телефон моего отца. Экран был разбит, но микрофон работал. Я спрятала его под расшатанной доской в спальне. Записи сами отправлялись в защищённое хранилище, которое отец создал ещё до смерти.

Даниэль Стерлинг был судебным бухгалтером. Он умер, когда нам с Кларой исполнилось четырнадцать, но успел перевести страховые деньги и главные акции компании в безотзывный траст. Доступ к нему мы должны были получить в восемнадцать.

Эдвард думал, что всем управляет мама. Мама позволяла ему так думать. Она отрезала нас от дяди Маркуса, бывшего военного хирурга, сменила наши номера и убеждала учителей, что мы лишь трудные девочки, жаждущие внимания.

В тот вечер Клара бросилась между нами. Эдвард впечатал её в стену. Я получила удар и провалилась в темноту.

Очнулась я уже в больнице. За запертой дверью Эдвард требовал впустить его, а мама плакала так громко, будто именно она была жертвой.

Через пятнадцать минут в палату вошла детектив Рэйчел Вэнс из отдела особых жертв. Я сжала дрожащую руку Клары.

— Не верьте мне просто так, — сказала я. — У меня есть доказательства.

Я назвала ей данные доступа. Рэйчел открыла защищённое хранилище. Там было восемьдесят семь записей.

На последнем файле мама произнесла всего одну фразу. Лицо Патриции стало белым.

И именно тогда Клара открыла глаза, посмотрела на детектива и прошептала:

— Вы должны знать, кто на самом деле велел ему остановиться…

ЧАСТЬ 2

— Вы должны знать, кто на самом деле велел ему остановиться…

Голос Клары был едва слышен, но Эдвард за дверью всё-таки замер. Его ладонь застыла на стекле, разделявшем палату и коридор. Между пальцами блестела больничная капля воды.

Детектив Рэйчел Вэнс наклонилась к сестре.

— Кто велел?

Клара попыталась поднять голову. Я придержала её за плечо и почувствовала под ладонью холодную ткань больничной простыни.

— Мама, — выдохнула она.

Патриция отступила к стене.

— Клара, ты в бреду.

— Она не просила его прекратить, — сказала Клара, глядя на меня. — Она сказала: «Не трогай лицо. Нам ещё понадобятся фотографии для школы».

Я перестала дышать.

Рэйчел быстро записала слова в блокнот.

— Ты слышала это сегодня?

— Сегодня и раньше.

— Почему молчала?

Клара закрыла глаза.

— Потому что мама обещала, что если мы заговорим, Эдвард найдёт способ добраться до дяди Маркуса. Она говорила, что он попадёт в тюрьму из-за нас.

За дверью раздался удар. Эдвард толкнул охранника, но тот перехватил его руку.

— Я хочу поговорить с женой, — процедил Эдвард.

— Вы останетесь в коридоре, — ответил охранник.

— Это семейное дело!

— Уже нет.

Меня затрясло. Я достала из-под подушки маленький медный жетон с выбитой датой смерти отца. Носила его на цепочке, спрятав под рубашкой, потому что это было единственное, что мама не успела выбросить.

— В записи есть всё, — сказала я. — Не только сегодняшняя ночь.

Детектив открыла файл двухмесячной давности. Из телефона донёсся голос Эдварда:

— Кто из вас сказала дяде, что происходит?

Потом голос мамы:

— Никто. Я проверила телефоны.

Следом раздался плач Клары и глухой звук удара.

Патриция закрыла лицо руками.

— Вы не понимаете, — прошептала она. — Я пыталась удержать ситуацию под контролем.

— Контролем чего? — спросила я.

Она посмотрела на меня так, будто я была не дочерью, а незнакомкой.

— Эдвард бы нас бросил. Он обещал забрать всё.

— Он уже забрал у нас детство.

Рэйчел дала знак медсестре. В палату вошли двое сотрудников, а Эдварда отвели к стене. Он не сопротивлялся. Только всё время смотрел на маму.

— Скажи им, что ты ничего не знала, — приказал он.

Патриция молчала.

— Патриция! Ты слышишь меня?

Её пальцы сжались вокруг ремешка сумочки. На застёжке висела маленькая серебряная сова — подарок отца, который она когда-то называла талисманом семьи.

Детектив заметила эту сумочку.

— Нам понадобится ваш телефон и документы.

— У меня нет ничего важного.

— Тогда вам нечего бояться.

Мама резко усмехнулась.

— Вы думаете, записи всё решат? Девочки несовершеннолетние. Их состояние нестабильно. Любой хороший адвокат скажет, что они придумали это ради денег.

У меня внутри всё оборвалось. Она произнесла именно то, чего я боялась.

Деньги.

Эдвард давно повторял, что отец оставил нам слишком много. Он называл траст ловушкой, а нас — двумя девочками, которые не умеют распоряжаться наследством. Но мама всегда уверяла, что денег почти не осталось.

Рэйчел достала из папки распечатанный лист.

— Мы проверили фонд Даниэля Стерлинга. Счета не пусты.

Патриция побледнела.

— Вы не имеете права.

— Я имею право защищать двух раненых несовершеннолетних. И ещё кое-что. Сегодня вечером кто-то пытался войти в хранилище от имени нотариуса.

Эдвард поднял голову.

— Это невозможно.

Слова вырвались у него слишком быстро. Рэйчел медленно повернулась.

— Откуда вы знаете, что вход был сегодня?

Он понял ошибку, но было поздно.

Клара сжала мою руку. Её ногти впились мне в кожу.

— Эвелин, — прошептала она, — спроси у неё про конверт.

— Какой конверт?

Клара посмотрела на мать.

— Тот, который папа оставил не нам…

Патриция рванулась к сумочке, и детектив едва успела перехватить её запястье. Серебряная сова ударилась о металлический поручень.

— Где он? — спросила Рэйчел.

Мама молчала, а Эдвард вдруг улыбнулся.

— Вы всё равно опоздали. Завтра утром девочки станут совершеннолетними. Если документы подписаны, деньги уже нельзя будет вернуть.

Я почувствовала, как поднимается холод от живота к горлу.

— Какие документы?

Эдвард посмотрел прямо на меня.

— Спроси у своей матери, почему она так долго не давала вам увидеть завещание…

ЧАСТЬ 3

— Спроси у своей матери, почему она так долго не давала вам увидеть завещание…

В палате пахло спиртом и мокрым пластиком. За окном мигала вывеска приёмного отделения, а внутри все смотрели на Патрицию.

Она медленно сняла руку с ремешка сумочки.

— Я хотела защитить вас, — сказала она.

— От чего? — спросила я. — От собственного наследства?

— От Эдварда.

— Ты привела его в наш дом.

— Я думала, что он поможет.

— Поможет чем? Бить нас тише?

Мама вздрогнула. Эдвард рассмеялся из коридора.

— Не изображай святую, Патриция. Ты сама попросила меня найти способ получить доступ к трасту.

— Замолчи!

— Ты сказала, что девочки подпишут всё, если испугаются достаточно сильно.

Рэйчел резко открыла дверь.

— Повторите.

Эдвард понял, что охранник больше не держит его за плечо. Он расправился, поправил воротник и посмотрел на детектива с привычной самоуверенностью.

— Это семейный спор.

— Нет, — сказала Клара. — Это не спор.

Она попыталась сесть, и я подложила ей под спину подушку. На белой наволочке осталась маленькая алая точка.

— Мама знала, — продолжила Клара. — Она оставляла дверь незапертой. Каждый раз. Даже когда делала вид, что боится его.

Патриция задрожала.

— Я не могла уйти.

— Ты могла позвонить дяде.

— Он бы забрал вас.

— Именно этого ты боялась?

На лице матери появилась такая усталость, что на секунду мне стало её жаль. Но потом я вспомнила, как она стояла у лестницы и говорила врачу про случайное падение.

Рэйчел достала из сумочки Патриции тонкую папку.

— Мы нашли её в машине. Здесь заявление о передаче опекунских прав Эдварду и доверенность на управление активами девочек.

Я уставилась на подпись.

— Это не моя подпись.

— Потому что вам было шестнадцать, — сказала Рэйчел. — Документ оформлен как будто вы подписали его в день рождения. Но нотариус, указанная здесь, умерла два года назад.

Эдвард побледнел.

— Подделка ничего не доказывает.

— Зато показывает мотив, — ответила детектив.

Мама закрыла глаза.

— Я подписала только первый лист.

— А остальные? — спросила Рэйчел.

— Эдвард добавил их позже.

— Ты знала, что он собирается забрать наши деньги? — мой голос сорвался.

Патриция посмотрела на меня.

— Он сказал, что если я не помогу, он убьёт меня.

Эдвард дёрнулся.

— Я никогда этого не говорил.

— Ты сказал это на кухне, когда разбил тарелку возле моей головы.

Я вспомнила звук фарфора. Острый осколок у босой ноги. Мама стояла рядом и держала в руках полотенце.

— Почему ты не остановила его? — спросила я.

Она ответила не сразу.

— Потому что часть денег уже исчезла.

В палате будто выключили воздух.

— Что ты сказала?

— Я взяла деньги из страховой выплаты, чтобы закрыть долги. Эдвард узнал. Потом он стал требовать больше. Я думала, что если вы получите траст, он нас уничтожит.

Рэйчел раскрыла папку.

— Пять переводов на счета, зарегистрированные на имя Эдварда. Всего сто восемьдесят тысяч долларов.

Клара закрыла лицо ладонью.

— Мама, ты продала нас за долги?

— Нет! — Патриция рванулась к ней, но охранник остановил её. — Я хотела вернуть всё. Я собиралась рассказать вам после восемнадцатилетия.

— После того как он получил бы доверенность? — спросила я.

Мама замолчала.

И тогда в коридоре раздался хриплый мужской голос:

— Она не собиралась рассказывать.

Все повернулись. У двери стоял дядя Маркус. На нём была старая медицинская форма, а в руке — коричневая папка, перехваченная красным шнуром.

Я не видела его почти три года.

— Маркус? — прошептала Клара.

Он посмотрел на нас, и его лицо дрогнуло.

— Я получил письмо от Даниэля сегодня вечером. Не от вашей матери.

— Папа умер три года назад, — сказала я.

— Письмо было отправлено заранее и доставлено нотариусом в день вашего совершеннолетия. Но кто-то перехватил его на почте.

Маркус раскрыл папку.

— Там указано имя человека, которому Даниэль доверил управление трастом до вашего восемнадцатилетия.

Рэйчел наклонилась над документом. Эдвард шагнул назад.

Дядя посмотрел не на него, а на Патрицию.

— Это была не ты.

Мама закрыла рот рукой.

— Тогда кто?

Маркус перевернул последний лист. На нём стояла подпись, от которой у меня похолодели пальцы.

— Ваш отец назначил временным хранителем средств человека, которому верил больше всех. И этот человек уже знает, что девочки живы…