ЧАСТЬ 4
— Скажите, — попросила я.
На другом конце трубки женщина назвалась дежурной медсестрой.
— Ольга Руденко потеряла сознание в приёмном отделении. До этого она передала врачу пакет документов и сказала, что её заставили участвовать в мошенничестве. Она просит говорить только с вами.
Виктор резко поднял голову.
— Не слушай её. Она хочет спасти себя.
— Возможно, — ответила я. — Но она пришла сама.
Ольга лежала в небольшой палате под жёлтым светом. На тумбочке стоял пластиковый стакан с водой, а возле подушки лежала её бежевая сумка. Та самая, которую я помнила по нотариальной конторе.
Она была бледной, с кислородной трубкой под носом.
— Я не знала, что он запер детей, — сказала Ольга, едва мы вошли. — Клянусь.
— Но вы подделали мою подпись.
— Да.
Сара взяла меня за локоть. Её пальцы дрожали.
Ольга закрыла глаза.
— Виктор пришёл ко мне четыре месяца назад. Он знал, что у меня долги за лечение мужа. Предложил деньги. Сказал, что вы сами хотите продать дом, потому что устали от одиночества и злитесь на детей.
— Он сказал, что я ненавижу их?
— Он сказал, что вы хотите, чтобы они приехали только из-за дома. Что если они узнают о продаже, то начнут делить имущество ещё до вашей смерти.
Мой сын Даниэль отвернулся к стене.
Я посмотрела на шестерых детей и поняла: Виктор не придумал одну ложь. Он построил из них целый дом. В каждой комнате лежало что-то правдоподобное.
Моя усталость.
Их вина.
Его исчезновение.
— Почему вы пришли к нам сегодня? — спросил Павел.
Ольга достала из сумки тёмно-коричневую папку. Кожа на её краю была стёрта до белых нитей.
— Потому что я увидела дату в договоре. Дом должны были продать завтра утром. Я поняла, что после этого Виктор уедет, а вы останетесь ни с чем. Я позвонила ему и сказала, что откажусь. Он ответил, что тогда расскажет моему сыну, откуда деньги на его лечение.
— Он шантажировал вас, — сказала Юлия.
— Да. Но сегодня я увидела Сару у завода. Она кричала, что он украл у неё телефон. И поняла, что уже нельзя молчать.
Виктор стоял у стены, пока мы разговаривали. Он не выглядел страшным. Просто старым человеком в дорогом пальто, которому вдруг стало тесно внутри собственной кожи.
— Ты всё это сделал ради дома? — спросил Адам.
— Не только ради дома.
— Тогда ради чего?
Виктор посмотрел на него.
— Я хотел, чтобы вы снова стали моей семьёй.
Сара коротко усмехнулась, но в её глазах блестели слёзы.
— Ты похитил нас, подделал подпись нашей матери, поссорил нас с ней и называешь это семьёй?
— Я думал, если вы приедете, Елена будет вынуждена меня выслушать.
— Тридцать два года у тебя был телефон, — сказала я.
Он сжал губы.
— Я боялся.
Эти слова оказались страшнее любых оправданий.
Я столько лет представляла Виктора чудовищем. Но чудовища хотя бы не боятся. Виктор боялся увидеть последствия собственной жизни и потому пытался украсть чужую.
Павел вызвал дежурную группу, но не стал превращать палату в спектакль. Ольга передала документы, а Виктору запретили приближаться к детям и дому до выяснения обстоятельств. Дальше должны были работать специалисты. Но самое важное произошло раньше любых протоколов.
Даниэль положил банковскую выписку перед отцом.
— Ты списал деньги с общего счёта, который мама открыла для нашей учёбы.
— Я вернул то, что когда-то вложил.
— Ты не вложил ни рубля, — сказала Нина. — Мама продавала свои украшения, чтобы оплатить наши экзамены.
Виктор посмотрел на меня.
— Я не знал.
— Ты не спрашивал.
Эта фраза разрезала палату тише, чем крик.
Я не требовала, чтобы дети немедленно простили меня за то, что я не смогла защитить их от его лжи. Они не требовали, чтобы я мгновенно простила Виктора. Мы все слишком долго жили в одной истории, где каждый знал только свой кусок.
Но теперь куски лежали на столе.
На следующий день мы встретились в моей гостиной. Скатерть всё ещё хранила вмятину от пустого стакана. Пирог высох по краям. Никто не стал его выбрасывать.
Сара принесла новую свечу. Не шесть свечей и не одну большую, а маленькую свечу в стеклянной банке — такую, какие я когда-то ставила на подоконник, когда отключали электричество.
— Мы хотели приехать утром, — сказала она. — Все вместе.
— Почему не приехали?
— Потому что каждый поверил в свою версию тебя. Я думала, что ты больше не хочешь меня видеть. Даниэль решил, что ты собираешься продать дом тайком. Юлия обиделась, что ты якобы написала, будто она приезжает только ради денег. Томас поверил, что ты больна и не хочешь жалости. Нина испугалась, что разрушит твою жизнь своим приездом. Адам…
Младший смотрел на свои ладони.
— Я получил сообщение, что ты сказала: «Мне не нужен сын, который появляется только по праздникам».
Я подошла к нему и положила руку на затылок.
— Я никогда бы так не сказала.
— Я знаю, — прошептал он. — Но должен был приехать всё равно.
— Да, — ответила я. — Должен был.
Это было не красивое примирение. Никто не бросился в объятия под музыку. Мы говорили долго и неловко, иногда сердились, иногда замолкали, иногда снова возвращались к одному и тому же предложению.
Я сказала им, сколько раз звонила и как часто ждала у окна. Они рассказали, как боялись быть отвергнутыми. Впервые за много лет никто не пытался сделать разговор удобным.
К полудню мы составили не семейный договор, а простой список: звонить не только по праздникам, приезжать без повода, не верить сообщениям, если можно услышать голос, и никогда больше не обсуждать деньги за спиной того, кого они касаются.
Ольга позже дала письменные показания. Её мужу помогли оплатить лечение из фонда, которым управлял Даниэль. Не потому, что она заслужила лёгкое прощение, а потому, что дети решили не превращать её боль в продолжение Викторова шантажа.
Виктор потерял дом, который хотел продать. Но хуже для него оказалось другое: дети отказались называть его отцом, пока он не вернёт деньги со счёта и не подпишет признание своей роли. Он подписал документы через три дня.
Не из раскаяния.
Из страха потерять последнюю возможность остаться хоть кем-то в их памяти.
Я не вернула ему место за своим столом.
Но позволила детям самим решить, будут ли они с ним разговаривать. Это было единственное, что я могла сделать честно: не отнимать у них ещё и право на собственное решение.
Через неделю Сара испекла яблочный пирог. Положила в тесто слишком много корицы, как я когда-то делала для неё.
— Перебор, — сказал Даниэль.
— Мама любит именно так, — возразила Сара.
Я взяла кусок и улыбнулась.
— Теперь люблю.
Адам достал из кармана ту самую записку. Края были помяты, на одном месте осталась буроватая капля крови. Он хотел выбросить её, но я остановила его.
— Оставь.
— Зачем?
Я положила бумагу рядом с жестяной коробкой с лимонами.
— Чтобы помнить не день, когда вы не пришли, а день, когда вы всё-таки нашли дорогу.
Вечером все шестеро сидели за столом. Разговор перескакивал с темы на тему, стаканы сталкивались, кто-то спорил о музыке, а Сара снова забыла выключить духовку.
Я смотрела на них и не пыталась считать, сколько осталось до следующего ухода.
Потому что на столе лежала не пустая тарелка и не поддельная подпись Виктора.
Там лежала записка Сары, а под ней — шесть новых номеров телефонов, написанных всеми разными почерками.
И когда Адам поднял стакан, он сказал:
— За маму. В этот раз — без чужих сообщений.
Пропустили начало?
