ЧАСТЬ 4
…— Завтрашней? — переспросила я.
Марина показала экран доктору Селиванову.
Он прочитал сообщение дважды.
— Это уже не ошибка в архиве, — сказал он. — Они пытаются подготовить новую версию событий.
Громова стояла у стены возле лифта. Её лицо стало жёстким.
— Вы ничего не понимаете. Если сейчас поднимется шум, отделение закроют. Люди потеряют работу.
— А моя мать могла потерять жизнь, — ответила Марина.
Санитар поправил простыню на моих ногах. Под тканью дрожали колени.
— Доктор, мне страшно.
Селиванов посмотрел прямо на меня.
— Страшно будет. Но вы приехали вовремя.
— Вы уверены?
— Я уверен, что мы будем действовать сейчас, а не завтра.
Меня повезли в операционный блок. Перед дверями я вдруг вспомнила о колыбели и жёлтых носках. Странно: ещё утром я ждала ребёнка, а теперь думала только о том, успею ли сама вернуться домой.
Марина наклонилась ко мне.
— Я позвоню братьям.
— Позвони. И скажи им, что я не беременна.
Она заплакала.
— Мама…
— Скажи правду. Даже если она неудобная.
Двери закрылись.
Операция длилась почти четыре часа. За это время Марина сидела в коридоре под старым настенным календарём, где июльская страница всё ещё держалась на одном уголке. Она не выпускала из рук мой шарф.
Павел приехал первым. Он вбежал, не сняв строительных перчаток.
— Что нашли?
— Огромную кисту, — сказала Марина. — И документы о том, что её могли обнаружить раньше.
Павел ударил ладонью по подоконнику.
— Почему нам никто не позвонил?
— Потому что мама сама думала, что ждёт ребёнка.
— А мы позволили ей так думать.
Младший сын Илья приехал через час. Он долго стоял возле автомата с водой, не решаясь подойти.
— Я говорил ей, что это просто возраст, — признался он. — Я даже смеялся, когда она показала мне кроватку.
Марина посмотрела на него.
— Мы все смеялись. А она просила помощи.
В этот момент вышел хирург.
— Кто родственники Ларисы Павловны?
Все вскочили.
— Она жива? — спросила Марина.
— Жива. Образование удалили полностью. Это была гигантская доброкачественная киста, но она перекрутилась вокруг ткани яичника. Ещё несколько часов — и началось бы внутреннее кровотечение.
У Павла подогнулись ноги.
— Значит, не рак?
— По предварительному осмотру — нет. Окончательный анализ будет позже, но опухолевых признаков мы не видим.
Марина закрыла лицо руками.
Я проснулась в палате ночью. Во рту пересохло, живот стягивала широкая повязка, а рядом пищал прибор с зелёной полосой на экране.
Марина сидела у кровати.
— Ты здесь?
— Здесь.
— Я не родила?
Она засмеялась сквозь слёзы.
— Нет, мама. Но ты пережила операцию.
— А колыбель?
— В машине. Я не знала, что с ней делать.
Я закрыла глаза.
— Оставь её.
— Для чего?
— Пока не знаю.
Утром пришёл Селиванов. Он принёс папку с результатами и несколько листов, которые Надежда передала ему перед тем, как уехать в районную поликлинику.
— Громова больше не работает, — сказал он. — После того как она попыталась изменить дату документа, руководство отстранило её от должности. Беляев написал заявление об увольнении ещё до того, как его вызвали на объяснение.
— Он признал подделку? — спросила я.
— Он сказал, что подписал отказ вместо вас, потому что хотел закрыть старые незавершённые дела. Но это не объясняет, почему вас не направили на обследование.
Марина сжала кулаки.
— И что будет дальше?
— Медицинская комиссия разберёт документы. Но самое важное уже сделано: ваши записи восстановлены, а поддельный отказ признан недействительным.
Я посмотрела на лист.
Там стояла моя фамилия, мой адрес и чужая подпись, которая почти копировала мою. Почти. Настоящая буква «Л» у меня всегда получалась с длинным крючком внизу. В подделке крючка не было.
— Они думали, что я не замечу?
— Они думали, что вы не станете проверять, — ответил Селиванов.
Через пять дней я уже могла сидеть. Павел принёс мне фотографии квартиры. Колыбель стояла у стены, а в её ящике по-прежнему лежали жёлтые носки с красными полосками.
— Продать её? — спросил он.
— Нет.
— Но ребёнка нет.
Я посмотрела на сына.
— Колыбель не виновата.
Марина поставила на тумбочку букет ромашек.
— Я нашла женщину из регистратуры, которая была в тот день вместе с Надеждой. Она тоже готова рассказать, что видела.
— Хорошо.
— Ты не хочешь, чтобы мы забыли это?
— Нет. Но я не хочу, чтобы вся моя жизнь превратилась в папку с чужими подписями.
— Тогда чего ты хочешь?
Я ответила не сразу.
— Вернуться домой. И самой решить, что делать с той кроваткой.
Через две недели я снова пришла в консультацию. Не на приём — на контрольное обследование. В коридоре пахло антисептиком, а за стеклом регистратора Надежда раскладывала новые бланки.
Увидев меня, она выбежала навстречу.
— Лариса Павловна, как вы?
— Хожу медленно. Зато без ребёнка внутри и без кисты.
Мы обе улыбнулись, но Надежда быстро опустила глаза.
— Я должна была заговорить раньше.
— Вы заговорили тогда, когда смогли.
— А если бы я промолчала?
— Тогда я бы всё равно спросила, почему на документе нет моего крючка.
Селиванов пригласил меня в кабинет. На столе лежал новый бланк согласия на обследование.
— Здесь ваша подпись, — сказал он.
Я взяла ручку.
— Дайте мне самой прочитать каждую строку.
— Конечно.
Я прочитала всё до конца и подписала. Медленно, крупно, с длинным крючком внизу.
Дома меня ждали трое детей. Они убрали из комнаты все медицинские бумаги и поставили колыбель рядом с книжным шкафом.
Павел хотел отдать её соседке, у которой родилась внучка, но я остановила его.
— Пока пусть стоит.
Марина нахмурилась.
— Ты всё ещё хочешь ребёнка?
Я провела ладонью по гладкому деревянному бортику.
— Нет. Я хочу помнить, что даже когда мне сказали, будто я слишком старая для надежды, я всё равно надеялась.
Илья достал из ящика жёлтые носки.
— А их куда?
Я забрала их у него и положила не в кроватку, а в карман своей сумки.
— Возьму с собой завтра.
— Куда?
— В женскую консультацию.
Марина удивлённо посмотрела на меня.
— Зачем?
— Там теперь будет группа для женщин, которые боятся обследований. Доктор попросил меня рассказать, почему нельзя ждать, пока боль станет привычной.
— Ты согласилась?
— Я согласилась говорить только о себе. Не о чужой халатности. Не о чудесах. О том, что если тело подаёт сигнал, возраст не отменяет права на ответ.
На следующий день в кабинете собрались шесть женщин. Одна всё время крутила в руках бумажный платок, другая прятала глаза, третья держала направление, не решаясь его открыть.
Я положила на стол свои жёлтые носки.
— Я связала их для ребёнка, которого не было, — сказала я. — Но благодаря этой ошибочной надежде я наконец пришла туда, куда должна была прийти раньше.
Женщина с платком спросила:
— Вы не злитесь?
Я подумала о поддельной подписи, о Громовой, о том, как легко меня записали в тех, чья жизнь будто бы уже не требует срочности.
— Злюсь, — ответила я. — Но злость не должна лежать в ящике вместе с моими документами. Я использую её, чтобы проверять каждую строку и задавать неудобные вопросы.
В конце встречи доктор Селиванов вошёл с новым расписанием.
— Лариса Павловна, вас ждут в следующую среду.
Я убрала носки в сумку и встала.
— Приду. Только сначала проверю, правильно ли вы записали мою фамилию.
Он улыбнулся.
— Я уже проверил.
— Проверю сама.
У выхода Марина догнала меня и вложила в ладонь тот самый поддельный отказ. Я думала, его уничтожили, но Селиванов сохранил копию для комиссии.
Я разорвала бумагу на четыре части и отдала дочери.
— Не выбрасывай, — сказала она.
— Почему?
— Пусть останется доказательством.
Я посмотрела на обрывок с чужой подписью, а потом достала из сумки один жёлтый носок с красными полосками и надела его на пальцы, как смешной маленький мешочек для рваных клочков.
— Вот теперь документ хотя бы приносит пользу.
Марина рассмеялась так громко, что женщина в регистратуре подняла голову.
А вечером, когда я пришла домой, колыбель уже стояла не у стены. В ней лежали папки с медицинскими заключениями, направлениями и чистыми бланками — всё, что мы собирались разнести по соседним квартирам тем, кто тоже привык терпеть.
На самом верху лежала моя новая подпись.
С длинным крючком внизу.
Пропустили начало?
