ЧАСТЬ 4

…Я понял, что отец пришёл сюда не из-за детей.

Он пришёл за папкой.

За той самой, которую Мара держала под локтем.

— Отдайте документы, — сказал Виктор. — И я оплачу лечение мальчика.

Грейс шагнула перед ним.

— Вы уже один раз пытались купить его жизнь.

— Не драматизируйте. Я предлагаю решение.

— Вы предлагаете молчание, — ответил я.

Виктор посмотрел на меня с раздражением, которое годами принимало у нас форму заботы.

— Ты не понимаешь, что поставлено на карту. Если сделка с Бруксами сорвётся, компания рухнет. Ты потеряешь всё.

— Я уже потерял всё, пока думал, что слушаю тебя.

Телефон доктора Харпер зазвонил. Она отошла к стене, выслушала собеседника и нахмурилась.

— Архив не взламывали, — сказала она. — Дело выдали по распоряжению человека, который предъявил доверенность от семейного фонда Коулов.

— Я ничего не подписывал, — сказал я.

— Но подпись была похожа на вашу.

Мара открыла папку.

— Поэтому я принесла не только копии. Внутри оригинал доверенности.

Она достала лист, приколотый к картонной подложке старой медной скрепкой.

На нём стояла подпись Виктора.

Не моя.

Его рука дрогнула.

— Это вырвано из контекста.

— Контекст здесь не нужен, — сказала Мара. — В доверенности вы разрешаете уничтожить документы о рождении детей после истечения трёх лет. Срок истёк сегодня утром.

Грейс прижала ладонь ко рту.

Я почувствовал, как у меня под рёбрами поднимается ярость, но рядом за стеной лежал Ноа. Я не мог позволить себе кричать.

— Почему сегодня? — спросил я.

Отец поправил серебряную застёжку на рукаве.

— Потому что сегодня ты должен был объявить о помолвке. После этого детям уже никто не поверил бы. Все решили бы, что Грейс вернулась ради денег.

Эти слова попали точно в самое больное место.

Грейс опустила взгляд.

— Я знала, что ты не поверишь.

— Я бы поверил, если бы ты сказала.

— Я говорила. Ты просто был занят тем, чтобы не слышать.

В палате запищал прибор. Доктор Харпер резко повернула голову.

— Мне нужно к Ноа.

Я схватил Грейс за руку.

— Что происходит?

— Его показатели падают.

Мы ворвались в палату вместе. Ноа лежал под белым одеялом, слишком маленький для трубок, прикреплённых к его рукам. Красный дождевик лежал на стуле, а жёлтая бумажная лодочка на груди была мокрой и помятой.

Мальчик открыл глаза.

— Ты тот человек с остановки?

Я сел рядом.

— Да.

— Ты знаешь моего папу?

У меня перехватило дыхание.

— Я и есть твой папа.

Грейс закрыла глаза, будто эти слова причиняли ей боль.

Ноа посмотрел на меня внимательно.

— Тогда почему ты так долго не приходил?

Я не нашёл ответа, который не был бы ложью.

— Потому что взрослые иногда делают ужасные ошибки.

— Ты тоже?

— Особенно я.

Он протянул руку. Я осторожно коснулся его пальцев.

— Ты можешь мне помочь?

Доктор Харпер подошла к кровати.

— Если согласие будет подписано сейчас, мы начнём подготовку к пересадке.

Я взял ручку.

Виктор появился в дверях.

— Подумай, Райан. Подпишешь — признаешь детей. Слияние отменят. Тебя вычеркнут из совета директоров.

— Пусть.

— Ты останешься без компании.

— Компания не была моей жизнью. Я просто слишком долго называл её жизнью.

Я подписал согласие.

Ручка оставила на бумаге чёрную линию, и в этот момент за дверью раздался голос Амелии.

— Райан?

Она стояла в коридоре с мокрыми волосами и тем самым букетом белых лилий, который должна была поставить на стол в ресторане.

Я ожидал слёз, крика, обвинений.

Амелия лишь посмотрела на отца.

— Вы сказали, что Грейс уехала одна.

Виктор отвернулся.

— Я защищал тебя от разрушенного брака.

— Нет. Вы защищали сделку.

Она повернулась ко мне.

— Ты собирался сделать мне предложение?

Я кивнул.

— Сегодня.

Амелия сняла с пальца тонкую золотую цепочку, на которой носила ключ от сейфа компании.

— Тогда возьми это. В сейфе лежат письма, которые он не успел уничтожить. Ваши с Грейс. Я нашла их утром, когда он попросил меня забрать документы.

Отец резко шагнул к ней.

— Не смей.

— Я уже осмелилась.

Она отдала цепочку Маре.

В сейфе нашли семь писем. Грейс писала мне из роддома, из съёмной квартиры и из клиники. В каждом письме она просила не денег, а одного: приехать и посмотреть на детей.

Моих детей.

На последней странице стояла дата трёхлетней давности и короткая фраза: «Если он всё-таки придёт, скажите ему, что Ноа любит бумажные лодки».

Я посмотрел на жёлтую лодочку на больничной тумбочке.

— Почему ты не показала мне эти письма? — спросил я у Грейс.

— Потому что Мара сказала, что если я попробую забрать их, Виктор переведёт Ноа и мы больше не найдём его. Я выбрала детей. Каждый день выбирала их.

— Я понимаю.

— Нет, Райан. Ты не понимаешь. Я просыпалась рядом с тремя кроватками и думала, что однажды они спросят, почему их отец не пришёл. И мне нечего было им ответить.

Я опустился перед ней на колени прямо посреди больничного коридора.

— Тогда не отвечай за меня. Я сам отвечу.

Грейс долго смотрела на меня.

— Что ты скажешь?

Я посмотрел на дверь палаты, за которой Ноа готовили к процедуре.

— Что я опоздал. Что это моя вина. И что я не стану просить их сразу назвать меня папой.

Грейс провела пальцами по мокрому краю его красного дождевика.

— А кем ты станешь?

— Тем, кто будет приходить, даже когда его не ждут.

Она не простила меня в тот день.

И я не просил простить.

Мара передала документы администрации клиники, а Амелия сама позвонила в совет директоров и отозвала соглашение о слиянии. Виктор пытался говорить о репутации, акциях и семейном имени, но никто больше не слушал его как хозяина будущего.

Он потерял именно то, ради чего забрал у меня детей: сделку, власть и уверенность, что деньги могут переписать чужую жизнь.

Я отказался от должности в компании и передал контроль независимому совету. Не из великодушия. Просто больше не мог сидеть за столом, где подпись отца стоила дороже детского имени.

Амелия уехала одна. Перед тем как уйти, она сказала:

— Я любила человека, которого ты изображал. Надеюсь, тот, кем ты станешь, научится не исчезать.

Грейс осталась в клинике.

Я тоже.

Лили разрешила мне читать ей книжку, но каждый раз поправляла моё произношение. Мэйси принесла из дома три фломастера и велела нарисовать на моей ладони автобус.

— Это тот автобус, на котором мама от тебя уехала, — объяснила она.

— Я помню.

— Тогда не теряйся снова.

Ноа перенёс первую процедуру ночью. Я сидел рядом с его кроватью, пока за окном гудели машины, а на тумбочке сохла новая бумажная лодочка.

Он сам сложил её из листа согласия, который остался после подписи.

На борту он написал кривыми буквами: «Папа Райан».

— Можно я оставлю её здесь? — спросил он.

— Конечно.

— А завтра ты придёшь?

Я накрыл его маленькую руку своей.

— Завтра я принесу тебе целую флотилию.

Ноа улыбнулся и закрыл глаза.