ЧАСТЬ 4
Я бросилась в зал, не чувствуя пола под ногами.
Музыка всё ещё играла, но никто не танцевал. Мелисса стояла возле детского стола и держала в руках пустую заколку Норы.
— Она была здесь секунду назад, — сказала она. — Я отвернулась за водой.
— Куда они пошли?
Охранник у входа показал на боковую дверь.
— Мужчина сказал, что девочка его дочь. Он предъявил документ.
Надин медленно вышла следом за нами. На её лице мелькнуло удовлетворение.
— Чад просто хочет поговорить с ребёнком.
Я схватила её за плечо.
— Если с Норой что-нибудь случится…
— Не трогай меня, — прошипела она. — Ты сама годами прятала её от семьи.
Эллиот встал между нами.
— Лена, посмотри на меня. Мы найдём её.
— Он увёз мою дочь.
— Он не успеет далеко уехать.
Эллиот сказал это спокойно, но я видела, как у него дрожала рука. Он позвонил в службу безопасности клиники, которая занималась фондом, и попросил проверить стоянку гостиницы напротив. Потом связался с сотрудницей, отвечавшей за детские мероприятия.
— Что ты делаешь? — спросила я.
— Поднимаю всех, кто видел Чада.
Джун выбежала из коридора с телефоном в руке.
— Я нашла его машину. Она стоит у служебного входа гостиницы.
Мы выскочили на улицу. Ночной воздух пах мокрым асфальтом и розмарином из свадебных клумб. На стоянке горела одна жёлтая лампа. Под ней темнел автомобиль Чада.
Дверца была распахнута.
Из гостиницы донёсся детский голос:
— Я не хочу к нему.
Я побежала на звук.
Нору нашли в маленьком конференц-зале на первом этаже. Она сидела на стуле, прижимая к груди сумочку с ласточкой. Чад стоял перед ней, держа в руке нотариальную бумагу.
— Папа просто хочет, чтобы ты пожила у него, — говорил он.
— Мой папа доктор Эллиот, — ответила Нора. — А ты злой дядя.
Я вошла в зал.
— Отойди от неё.
Чад обернулся. За пять лет он почти не изменился, только под глазами появились тяжёлые тени. Его пальцы сжимали бумагу так, что она пошла складками.
— Ты всё испортила, Лена.
— Это ты пришёл на свадьбу и забрал ребёнка.
— Я её отец.
— Нет, — сказал Эллиот за моей спиной.
Чад усмехнулся.
— Ты решил купить себе семью?
Эллиот положил на стол прозрачную папку.
— Я решил показать тебе то, что ты подписал сам.
Чад посмотрел на бумаги и застыл. Там был его отказ от родительских прав, составленный пять лет назад. Но рядом лежала ещё одна страница — признание, написанное им собственноручно в клинике после аварии.
«Я не являюсь биологическим отцом ребёнка и не буду предъявлять претензий к матери».
Я перечитала строку. Внутри всё смешалось: злость, облегчение и боль от того, что мою жизнь так долго решали чужие подписи.
— Почему ты никогда не показывал мне это? — спросила я Эллиота.
Он не отвёл взгляда.
— Потому что ты была беременна, напугана и хотела только пережить развод. Я боялся, что если скажу, что знаю правду, ты решишь, будто я помогаю тебе ради выгоды.
— Но ты знал, что Чад не отец Норы?
— Знал. Биологический отец неизвестен. Чад сам отказался от проверки, потому что боялся, что результат разрушит его планы. А я не стал строить нашу семью на тайне. Я ждал, пока ты сама спросишь.
Эти слова ударили сильнее, чем обвинения Надин.
— Ты должен был сказать мне.
— Да, — ответил Эллиот. — Должен был.
Он впервые не оправдывался. Просто признал вину.
Нора спрыгнула со стула и бросилась ко мне. Я прижала её к себе, почувствовала мягкий тюль под пальцами и услышала, как быстро бьётся её сердце.
Чад сделал шаг вперёд.
— Лена, я могу всё исправить.
— Ты не можешь вернуть пять лет.
— Надин сказала, что если я подпишу бумаги, фонд перейдёт под контроль нашей семьи.
Все повернулись к двери.
Надин стояла там, белая, с окровавленным пальцем и пустым взглядом. Она поняла, что Чад рассказал лишнее.
— Замолчи, — сказала она.
— Ты обещала, что Нора станет наследницей, а я получу доступ к счетам, — продолжил Чад. — Ты обещала, что Лена испугается и отдаст всё.
— Ты сам согласился.
— Потому что ты сказала, будто у тебя есть доказательства против неё!
Эллиот достал телефон.
— Их уже достаточно. И разговор у входа слышали трое свидетелей.
Надин посмотрела на него с ненавистью.
— Ты не понимаешь, сколько денег я вложила в этот центр.
— Понимаю, — сказал Эллиот. — Именно поэтому завтра фонд проведёт независимую проверку. А все счета, которыми ты распоряжалась, будут заморожены.
Надин повернулась ко мне.
— Ты разрушишь жизнь собственного ребёнка.
— Нет, — ответила я. — Я наконец перестану позволять вам использовать её как подпись на бумаге.
Джун тихо заплакала у стены.
Я посмотрела на неё.
— Ты тоже должна рассказать всё.
— Расскажу, — сказала она. — Даже если мне придётся вернуть деньги за операцию матери.
— Не придётся, — вмешался Эллиот. — Они были выплачены из личных средств клиники. Надин только обещала их от имени фонда.
Джун закрыла лицо ладонями.
А потом подошла к Норе и опустилась перед ней на колени.
— Прости меня, маленькая.
Нора спряталась за моей юбкой.
— Я не хочу.
— Я понимаю.
Это было единственное правильное, что Джун сказала за весь вечер.
Чада забрали сотрудники гостиницы до приезда службы защиты детей. Не потому, что мы хотели наказать его, а потому, что он увёз ребёнка без разрешения и пытался заставить её подписать пустой лист отпечатком пальца. Бумагу нашли в его кармане.
Надин потеряла не только доступ к фонду. После проверки выяснилось, что она годами переводила пожертвования на счета своего центра. Центр закрыли через два дня, а клиника Эллиота забрала его маленьких пациентов, чтобы они не остались без лечения.
Джун действительно дала показания. Она вернула Надин старую папку с письмами и положила сверху лист, на котором впервые написала правду своим именем.
Чад не стал отцом Норы от одного признания и не перестал им быть от одного отказа. Для неё он остался мужчиной, который однажды забрал её из зала, не спросив, хочет ли она уйти. Эллиот же не стал идеальным человеком после того, как признался в тайне. Но он каждый вечер отвечал на мои вопросы, даже когда мои вопросы были жестокими.
Через неделю мы пришли в клинику. В кабинете Эллиота стояла стеклянная коробка для пожертвований, а рядом лежала новая папка — уже без бечёвки.
На обложке я написала: «Нора. Только с её согласия».
Эллиот посмотрел на надпись.
— Ты всё ещё злишься на меня?
— Да.
— Я заслужил.
— Да.
Нора сидела на кушетке и раскладывала карандаши по цветам. Потом подняла голову.
— Папа Эллиот, а можно я нарисую ласточку на этой папке?
Он посмотрел на меня.
Я кивнула.
Нора взяла зелёный карандаш и вывела на коричневой обложке птицу с распахнутыми крыльями. Потом добавила под ней три слова, выведенные неровными детскими буквами:
«Нас не заберут».
