ЧАСТЬ 4
— Андрей Сергеевич? Мы нашли вторую половину архива Беляева. Но вам лучше приехать сегодня. В документах указано, что Лидия была не единственным ребёнком, которого передали через вашего отца…
Я не сразу понял смысл этих слов. В спальне всё ещё пахло пылью и камфорой. На полу блестела рассыпанная коробка с пуговицами. Вера держала Лидию за пальцы, словно боялась, что та исчезнет, если ослабить хватку.
Николай смотрел на меня.
— Не езжай, — сказал он.
— Почему?
— Потому что человек на том конце хочет денег.
— Он назвал архив Беляева.
— Это ничего не значит.
Лидия выдернула руку из ладони матери.
— Значит, — сказала она. — Я три года искала этот архив.
— Почему ты не сказала мне? — спросил я.
— Потому что не знала, можно ли тебе доверять.
Она произнесла это спокойно, и от спокойствия мне стало больнее, чем от любого обвинения.
Мать посмотрела на меня.
— Поезжай. Я останусь здесь.
— Нет. Ты едешь со мной.
— А он?
Николай стоял у кровати, упершись рукой в изголовье. Его пальцы дрожали.
— Он тоже поедет, — сказал я.
— Я никуда не поеду.
— Тогда я вызову машину и расскажу всем, что нашёл.
Отец тяжело сел на край кровати. Впервые он выглядел не старым, а маленьким. За окном ветер гонял по двору сухие листья, и один лист застрял в треснувшей раме.
— Вы не понимаете, — сказал Николай. — Я не был единственным.
— Кто ещё был?
Он провёл ладонью по лицу.
— Беляев работал в районной больнице. Он покупал детей у тех, кто не мог их содержать, а потом устраивал им «хорошие семьи». Я был посредником. Возил бумаги. Получал долю.
Вера отшатнулась.
— Ты говорил, что Лида была одна.
— Я хотел, чтобы ты так думала.
— Сколько детей? — спросил я.
Николай не ответил.
Лидия наклонилась к нему.
— Тринадцать.
Я повернулся к ней.
— Откуда ты знаешь?
— В архиве есть список. Моё имя там стоит первым. Потом ещё двенадцать. У некоторых рядом написано, где их искать. У других только номера.
Вера закрыла лицо ладонями.
— Господи…
На старом телефоне Николая вдруг зазвонил неизвестный номер. Он посмотрел на экран и не взял трубку.
— Кто это? — спросил я.
— Человек, который хочет получить список.
— Зачем?
— Потому что в нём есть фамилии тех, кто платил.
— И ты всё это время хранил его?
— Не я. Беляев спрятал вторую часть. Я не знал, где она.
Лидия достала из папки маленький латунный ключ, тот самый, который лежал под жестяной крышкой.
— А я знала. Этот ключ был пришит к подкладке моего детского пальто. Приёмная мать отдала его мне перед смертью. На нём выгравирован номер ячейки.
Я посмотрел на ключ.
— Почему ты приехала именно сегодня?
— Потому что архив нашли утром. И потому что я хотела увидеть мать до того, как узнаю остальное.
Вера шагнула к ней.
— Я не знала, где ты.
— Но знала, что я существую.
— Да.
— И всё равно молчала.
Мать кивнула. Ей не хватило оправданий.
Мы приехали в районный архив уже после пяти. Он находился в бывшем почтовом отделении, где пахло влажным картоном и пылью от старых стеллажей. Нас встретил седой мужчина в коричневом жилете.
— Меня зовут Семён Гаврилов, — сказал он. — Я работал с Беляевым.
Николай побледнел.
— Ты ещё жив?
— А ты ещё притворяешься порядочным?
Гаврилов положил на стол толстую папку. Внутри были копии свидетельств о рождении, расписки и фотографии детей. Лидия взяла верхний лист.
— Вот я.
Я увидел фотографию младенца с крошечной биркой на запястье. На бирке стояло имя «Лидия Воронова». Рядом лежал лист с подписью Николая.
Дальше шёл список.
Двенадцать имён.
Двенадцать семей.
У каждого ребёнка была своя сумма.
Гаврилов протянул мне последний документ.
— Но есть ещё это.
На нём стояла дата через год после рождения Лидии и подпись Николая. В строке «получатель» было написано: «Вера Воронова». Сумма — восемьдесят тысяч рублей. Назначение — «возврат ребёнка».
— Ты вернул её? — спросил я.
Николай поднял голову.
— Я пытался.
— Пытался?
— Приехал к Беляеву с деньгами. Он отказался. Сказал, что Лида уже записана на другую семью. Если бы я забрал её, он бы сообщил о незаконной сделке и посадил бы всех. Я струсил.
— А потом родился я, — сказал я.
— Потом родился ты, — ответил он. — И я решил, что хотя бы тебя сохраню.
Вера резко ударила ладонью по столу.
— Ты не сохранял его! Ты использовал сына как повод молчать!
Николай сжал губы.
— Я был виноват.
— Ты был удобным, — сказала Лидия. — Виноватый человек ищет способ вернуть долг. Ты спрятал бумаги под кроватью и ждал, пока мы умрём.
Гаврилов достал из папки ещё один конверт. Он был жёлтым, с потёртым краем, и на нём стояло имя Веры.
— Беляев оставил это для вас, — сказал он. — Я должен был передать, если кто-нибудь из детей найдётся.
Вера открыла письмо. Прочитала первую строку и села.
— Что там? — спросил я.
Она протянула лист Лидии.
Лидия прочитала и побледнела.
— Он написал, что деньги за меня вернули вам через год, — сказала она. — Всё до последней копейки.
Я посмотрел на Николая.
Он кивнул.
— Я продал старый грузовик и отдал деньги. Но Беляев не вернул тебя.
— Кому он отдал меня?
Николай посмотрел на неё.
— Семье, которая жила в столице. Они не могли иметь детей. Потом они уехали. Я не знал фамилии.
— Знал, — сказал Гаврилов. — Она есть в реестре.
Лидия закрыла глаза.
— Беляевы были моими приёмными родителями.
Николай медленно поднялся.
— Я не хотел, чтобы ты выросла в нищете.
— Ты не имел права выбирать, кто будет моей семьёй.
— Я знаю.
— Нет, — сказала она. — Ты знаешь только то, что тебя поймали.
Эта фраза ударила сильнее, чем крик.
Вечером мы вернулись в загородный дом. Грузчики уже уехали, оставив матрас у стены и новую кровать в упаковке. Жестяная коробка лежала на столе. Рядом я положил фотографию, которую отец разорвал, и аккуратно соединил её края.
На снимке Вера держала младенца. Николай стоял рядом, ещё молодой, с густыми волосами. За их спинами виднелась больничная дверь.
На обороте было написано: «Лида. Не забыть».
Вера поставила чайник.
— Я хочу поехать с тобой, — сказала она.
Лидия сидела у стола, положив ладонь на папку.
— Куда?
— В город. К тем людям, которые хранят остальные документы.
— Я не обещаю, что назову тебя мамой.
— Я не прошу.
— И не обещаю, что прощу тебя.
— Я знаю.
Я посмотрел на отца. Он стоял у разобранной кровати и держал в руках старую рейку. На ней под слоем лака были видны царапины, оставленные маленьким ножом: «А», «Л» и дата.
— Ты вырезал наши имена? — спросил я.
— Думал, что это хоть что-то сохранит.
Я забрал рейку у него.
— Сохранить можно было человека, а не буквы.
Николай сел и впервые не стал спорить.
Гаврилов передал список в архивную комиссию, чтобы остальные дети могли узнать правду. Лидия решила разыскать каждого, кто был в документах. Вера поехала с ней, хотя Лидия пока называла её только по имени.
Отец остался в доме один. Он продал участок, чтобы вернуть деньги, которые когда-то получил за детей, и отдал их в фонд помощи людям, разыскивающим родственников. Я не считал это искуплением. Это было лишь началом расплаты за то, что нельзя вернуть.
Перед отъездом Лидия подошла к старой кровати. Провела пальцами по вмятине на матрасе и достала из кармана латунный ключ.
— Оставь его, — сказал я.
— Зачем?
— Чтобы однажды открыть ячейку вместе со мной.
Она посмотрела на Веру, потом на меня.
— Вместе?
— Если захочешь.
Лидия сжала ключ, но не убрала его.
А затем положила на стол фотографию, разорванную отцовской рукой, и тихо сказала:
— Начнём с того, что соберём её правильно.
Пропустили начало?
