ЧАСТЬ 4

Я приехала в клинику в ту же ночь, не дожидаясь утра.

Доктор Барретт встретил меня у кабинета генетики. В руках у него была не папка, а маленький пластиковый контейнер с пробиркой.

— Это образец крови Лиама, — сказал он. — Лаборатория проверила его уже после смерти.

— Вы сказали, что мутация могла перейти Софии.

— Могла. Но вероятность невысокая.

— А если перешла?

Он не ответил сразу.

Я посмотрела на закрытую дверь кабинета.

— Говорите.

— Тогда мы будем наблюдать ребёнка с самого рождения. Но это не означает, что София заболеет. У Лиама мутация проявилась из-за другого сочетания факторов, которых у неё может не быть.

Я села на металлический стул. Он был холодным даже через пальто.

— Он знал?

— Знал о возможности. Поэтому и просил сохранить образец.

— Почему не сказал мне?

Барретт опустился напротив.

— Он хотел сказать. Каждый день. Но каждый раз видел, как вы гладите живот, и боялся, что страх украдёт у вас последние недели рядом с ним.

Я хотела рассердиться. Хотела обвинить Лиама в том, что он опять решил всё за меня.

Но перед глазами возник его последний вечер дома.

Он сидел на веранде, завернувшись в клетчатый плед, и держал ладонь на моём животе. София толкнулась, и он засмеялся, хотя ему было трудно дышать.

— Чувствуешь? — спросил он.

— Она спорит с тобой.

— Уже характером в тебя.

Тогда он достал из кармана медальон и положил мне на колени.

— Если я не успею, отдай ей, когда она сможет понять.

— Лиам, прекрати.

— Анна.

— Я не хочу говорить о том, что будет после тебя.

— А я хочу, чтобы после меня было что-то хорошее.

Я не взяла медальон. Он оставил его на пледе.

Теперь я сжимала его в ладони так крепко, что край металла впивался в кожу.

В коридоре появилась Марина Соколова. Она выглядела измученной, но держала спину прямо. На её груди висел больничный пропуск, а под глазами темнели тени.

— Вы Анна?

— Да.

Марина подошла и протянула мне фотографию. На ней мальчик лет девяти лежал в больничной койке, а рядом с ним стояла сама Марина. Мальчик улыбался, показывая два передних зуба, один из которых был заметно короче другого.

— Его зовут Пётр, — сказала она. — Он спрашивал, какого цвета глаза у человека, который его спас.

Я провела пальцем по краю фотографии.

— Карие.

— Я так и сказала. И ещё сказала, что у него есть маленькая дочь.

Марина кивнула на мой живот.

— Лиам просил, чтобы вы не узнавали имя Петра. Он боялся, что вы почувствуете обязанность поддерживать с нами связь.

— Но я хочу знать.

— Тогда знайте. Он жив благодаря вашему мужу.

У меня задрожали губы.

— Я подписала согласие, но не думала, что это станет настоящим человеком. Я представляла только операционную, врачей, бумаги.

— А я представляла похороны своего сына, — тихо ответила Марина. — Теперь представляю, как он снова будет бегать.

Мы стояли напротив друг друга, две женщины, связанные человеком, которого одна потеряла, а другая никогда не знала.

В этот момент в коридоре раздались быстрые шаги.

Ковальская вошла вместе с сотрудником банка и положила на стол свежий документ.

— Госпожа Рид, всё имущество фонда заморожено. Попытка Виктора переоформить дом признана недействительной. Но есть проблема.

— Какая?

— Кредиторы уже начали процедуру взыскания с его компании. Они утверждают, что часть денег была переведена на счёт фонда Лиама.

— Лиам не крал деньги.

— Мы знаем. Но перевод прошёл через его счёт.

Барретт нахмурился.

— Это могла быть подмена.

Ковальская достала третий лист.

— Нет. Перевод сделал сам Лиам.

Я прочитала строку назначения платежа.

«На лечение детей. Возврату не подлежит».

— Он перевёл Виктору все деньги? — спросила я.

— Нет, — ответила Ковальская. — Он перечислил их напрямую в детский онкологический центр. Виктор получил доступ к счёту только потому, что пытался забрать остаток.

Тут я поняла, чего Лиам боялся больше смерти.

Не того, что Виктор отнимет дом.

Он боялся, что после его ухода Виктор превратит последнее добро мужа в доказательство его вины.

На следующее утро мы встретились с Виктором в переговорной банка. За стеклянной стеной шёл дождь, а на столе лежала копия заявления, подготовленного кредиторами.

Виктор выглядел разбитым. Но в его глазах всё ещё жила злость.

— Ты уничтожила мою компанию, — сказал он.

— Нет. Это сделал ты, когда заложил чужой дом.

— Я собирался вернуть всё.

— На какие деньги?

Он отвернулся.

— Лиам обещал помочь.

— Лиам помог. Только не тебе.

Виктор сжал кулаки.

— Он был моим братом.

— Именно поэтому он оставил тебе шанс признаться самому.

— Какой шанс?

Я положила перед ним конверт, который нашла в ячейке. На нём стояло: «Виктору, если он всё ещё способен остановиться».

Он узнал почерк и побледнел.

— Ты читала?

— Нет. Это твоё письмо.

— Что там?

— Узнай сам.

Виктор долго не касался конверта. Потом разорвал его большим пальцем.

Я не слышала, что написал Лиам. Но видела, как менялось лицо его брата.

Сначала там была ярость.

Потом стыд.

Потом страх.

— Он знал, — прошептал Виктор.

— О чём?

Он поднял глаза.

— О моих долгах. И о том, что я не просто подделал подпись. Я взял деньги у людей, которые угрожали мне и семье.

— Поэтому ты пришёл в дом?

— Я хотел забрать документы. Не причинить тебе вред.

— Ты сказал мне освободить дом.

— Я думал, если напугаю тебя, ты уедешь к родителям. Я бы продал землю, погасил долги, а потом вернул бы всё.

Я почувствовала, как внутри поднимается холод.

— Ты хотел продать будущее Софии, чтобы спасти себя.

Он закрыл лицо руками.

— Я не знал, как остановиться.

— Лиам знал.

Виктор посмотрел на конверт.

— Что он предлагает?

— Не мне решать.

Ковальская спокойно объяснила условия: если Виктор добровольно передаст кредиторам собственную долю в компании, подпишет признание поддельных документов и поможет вернуть деньги людям, которых обманул, банк не станет предъявлять требования к фонду. Дом и земля останутся у меня и Софии.

Виктор рассмеялся без радости.

— То есть я потеряю всё.

— Ты потеряешь то, что пытался сохранить, — сказал Барретт.

Он долго смотрел на подпись Лиама.

Потом взял ручку.

— Я подпишу.

— Почему?

Виктор провёл ладонью по лицу.

— Потому что он даже после смерти оставил мне не деньги, а возможность перестать быть тем, кем я стал.

Я не простила его в тот день.

И не обязана была.

Но когда он вышел из банка, то впервые не забрал с собой ни одного чужого документа.

Дом вернули фонду. Мастерскую Лиама открыли как небольшую мастерскую для семей, которым нужно было оплачивать лечение детей. Доктор Барретт помог оформить программу наблюдения для Софии, и через несколько недель врачи подтвердили: опасной мутации у неё нет.

Марина иногда присылала мне короткие сообщения о Петре. Он снова начал ходить в школу. Спорил с учителями. Требовал на день рождения велосипед.

А я однажды получила от него рисунок.

На нём были два дома, соединённые красной дорожкой. В одном стоял мальчик с коротким зубом, в другом — женщина с круглым животом. Между ними Пётр нарисовал большое сердце, но внутри него почему-то изобразил пару лёгких.

Внизу он написал неровными буквами: «Спасибо дяде Лиаму за воздух».

Я прикрепила рисунок к стене в комнате Софии.

Рядом положила латунный ключ.

Не как память о закрытой ячейке.

Как свидетельство того, что Лиам успел открыть больше, чем успел закрыть.

А спустя несколько дней Марина позвонила и сказала, что Пётр хочет приехать в мастерскую, где теперь висела фотография Лиама.

Я согласилась.

Когда мальчик вошёл, он держал в руках маленький бумажный пакет. В нём лежал деревянный медальон, который он сам вырезал ножом и покрыл жёлтой краской.

— Это вам, — сказал он.

— Мне?

— Нет. Софии. Чтобы она знала, что её папа дал мне время.

Я присела перед ним, потому что живот уже тяжело тянул вниз.

— Она узнает.

Пётр посмотрел на фотографию Лиама.

— А можно я сам ей расскажу?

За стеклом мастерской тихо работал станок, оставленный Лиамом. Дерево пахло стружкой и тёплой смолой.

Я положила руку на живот.

София толкнулась.

Пётр улыбнулся и прижал ладонь к фотографии Лиама.

— Он слышит?