ЧАСТЬ 4
Я прижала телефон к уху и спросила:
— Сколько времени у нас есть?
— До полуночи. Потом банк заморозит резерв.
На стене за сценой часы показывали девять сорок две.
Два часа восемнадцать минут.
Я посмотрела на документы. Бумага с моей поддельной подписью лежала рядом с салфеткой, на которой кто-то оставил след от красной помады. Всё это выглядело нелепо, почти буднично. Праздничный зал, музыка, цветы, дорогие костюмы.
И двенадцать миллионов, от которых зависели чужие дети.
— Даниэль, — сказала я, — что именно у Сьюзен в коробке?
Сьюзен посмотрела на меня.
— Копия соглашения с «Арденом». Но главное не это.
Она достала тонкий лист, сложенный вчетверо. На нём стояла подпись не Райана и не Лорен.
Моя.
Только настоящая.
Я сразу узнала её. Это была подпись с моего старого паспорта, который я потеряла семь лет назад, через месяц после свадьбы.
— Откуда это? — прошептала я.
— Из архива нотариуса, — ответила Сьюзен. — Райан использовал её как образец. Но рядом с соглашением есть пометка: «Подписать в присутствии Марины».
Райан побледнел.
— Ты не понимаешь, о чём говоришь.
— Я понимаю достаточно, — сказала я. — Ты собирался посадить меня рядом, дать мне несколько страниц и заставить подписать всё настоящей рукой.
— Я бы объяснил.
— После того как деньги ушли бы?
Он взглянул на гостей, будто искал среди них союзника. Никто не встретился с ним глазами.
Лорен стояла у колонны, прижимая ладонь к животу. Я заметила этот жест только сейчас.
— Ты беременна? — спросила я.
Она закрыла глаза.
— Девять недель.
Райан резко повернулся к ней.
— Лорен, не надо.
— Ты сказал, что уйдёшь от Марины, когда получишь деньги, — продолжила она. — Сказал, что мы уедем и начнём всё заново.
Я почувствовала не ревность. Только усталость. Такая глубокая, что даже боль не могла пробиться до дна.
— Ты знал о ребёнке? — спросила я Райана.
Он молчал секунду, потом ответил:
— Да.
Лорен рассмеялась, но смех тут же сломался.
— Он говорил, что ты не нужна ему. Что ты слишком занята фондом и никогда не родишь ему семью.
Эти слова должны были уничтожить меня. Но я вспомнила другое: семь лет назад именно Райан настоял, чтобы я возглавила «Северный мост», потому что «никто не умеет считать деньги так честно, как я».
Он не хотел семью.
Он хотел человека, которому можно доверить чужие деньги, а потом сделать виноватым.
— Марина, — тихо сказал Даниэль, — мы можем заблокировать соглашение, но нужно ваше решение.
— Какое?
— Передать банку подтверждение подделки и уведомить попечителей фонда. Но тогда «Меридиан» рухнет. Райан потеряет компанию, а долги никуда не исчезнут.
Райан шагнул ко мне.
— Если ты это сделаешь, я останусь ни с чем.
Я посмотрела на него.
— Ты уже оставил ни с чем тех, кому обещал лечение.
— Я верну деньги.
— Чем?
Он оглянулся на Лорен.
— Продам дом.
— Дом заложен.
— Машины.
— Тоже в залоге.
Сьюзен открыла последнюю папку.
— У него есть ещё один актив. Доля в фирме «Меридиан», записанная на благотворительный фонд. Он перевёл её себе два года назад, но не успел продать.
Райан резко побледнел.
— Откуда ты это взяла?
— Из реестра. Я сама готовила перевод.
Даниэль взял документ.
— Если долю вернуть фонду, резерв можно разблокировать. Но Райан лишится контроля над компанией.
— Нет, — сказал он.
Это было первое слово за весь вечер, в котором не осталось привычной уверенности.
Я смотрела на него и вдруг поняла: он не боялся потерять меня, Лорен или даже ребёнка. Он боялся потерять право отдавать приказы.
Я взяла ручку.
Райан схватил меня за запястье.
— Не смей.
Даниэль мгновенно встал между нами.
— Убери руку.
— Марина, ты пожалеешь.
Я высвободилась.
— Я уже пожалела. Просто раньше называла это браком.
Я подписала заявление о возврате доли фонду.
Рука дрожала. Но подпись получилась ровной.
Через девятнадцать минут банк подтвердил блокировку сделки с «Арденом» и разморозил резерв «Северного моста». Директор клиники снова позвонила мне. Теперь она плакала.
— Операции состоятся, — сказала она. — Все три.
Я закрыла глаза.
Только тогда поняла, что всё это время держала дыхание.
Райан стоял возле сцены, пока гости один за другим покидали зал. Его костюм был безупречен, но на белой манжете расплылось пятно от шампанского. Он выглядел не разбитым, а уменьшившимся — будто с него сняли невидимую корону.
Лорен подошла ко мне, держа в руках свой серебряный браслет.
— Я не прошу прощения, — сказала она. — Вы не обязаны мне его давать.
— Чего ты хочешь?
— Чтобы мой ребёнок не рос рядом с человеком, который считает чужую жизнь расходным материалом.
Она сняла браслет и положила его на стол.
— Внутри был тайник. Райан просил меня носить его, потому что туда можно было спрятать карту от резервного счёта. Я нашла её неделю назад и передала Даниэлю.
Я посмотрела на неё.
Вот почему Даниэль ждал этого вечера.
Вот почему он не остановил сцену у колонны.
Ему нужно было, чтобы Райан публично связал себя с Лорен и показал, что они действуют вместе. Но теперь я поняла ещё кое-что: Лорен пришла не только ради денег. Она пыталась выбраться из ловушки, которую сама помогла построить.
— Карта у тебя? — спросила я.
— Нет. У Даниэля.
Даниэль достал её из внутреннего кармана.
— На счёте два миллиона. Первый взнос от «Арден». Его вернут фонду до утра.
Райан услышал эти слова и бросился к нему.
Но Сьюзен встала перед дверью.
— Не трогай его.
— Ты разрушила мою жизнь! — крикнул Райан.
— Нет, — ответила она. — Я просто перестала держать её на своих плечах.
Он остановился.
В зале остались только мы пятеро, официант у барной стойки и музыка, которая продолжала играть по программе. Пианист не знал, что праздник закончился.
Райан посмотрел на меня.
— Ты правда уничтожишь «Меридиан»?
— Нет. Ты сам поставил его на деньги, которых не имел права касаться.
— А если я подпишу передачу доли?
— Ты не будешь решать, что случится дальше. Попечители назначат независимого управляющего. Сьюзен восстановят в должности. Все расходы фонда проверят.
— А ты?
Я сняла с пальца обручальное кольцо и положила рядом с серебряным браслетом Лорен.
— Я уйду из этого брака.
Он смотрел на кольцо, будто видел его впервые.
— После всего, что я сделал, ты просто уйдёшь?
— Нет. Я уйду после того, как подпишу документы, которые вернут деньги детям.
Это было важнее его раскаяния. Важнее его страха. Важнее того, что однажды он называл любовью.
В полночь директор клиники прислала мне фотографию трёх подписанных разрешений на операции. Я не стала открывать её сразу. Сначала подошла к пианино и попросила музыканта остановить мелодию.
— Простите, — сказала я. — Этот вечер закончен.
Он убрал руки с клавиш.
Последняя нота повисла в воздухе и исчезла.
На столе передо мной лежали три вещи: поддельная подпись, серебряный браслет и моё обручальное кольцо.
Я взяла только первый документ — тот, где были имена детей и суммы лечения.
Потом отнесла его директору клиники лично.
А кольцо осталось лежать рядом с браслетом, пока за спиной Райан подписывал бумаги, отказываясь от компании, которую пытался спасти чужими деньгами.
Пианист снова коснулся клавиш, но сыграл уже не праздничную мелодию, а тихую колыбельную для трёх детей, которые утром должны были проснуться живыми.
