ЧАСТЬ 4
— Кто? — спросила я.
Доктор Левин держал пластинку двумя пальцами, будто она могла обжечь кожу.
Доминик тяжело дышал. Лекарство почти выключило его сознание, но он ещё слышал нас.
— Моя жена, — прошептал он.
Эмма, сидевшая на краю соседней койки, подняла голову.
— Мама жива?
Я не знала, что сказать.
Роза знала.
Она прижала ладонь ко рту и тихо произнесла:
— Тогда всё это время она была не в море.
В палату ворвались двое федеральных агентов, которых вызвал доктор Левин с телефона охраны. Я ожидала увидеть людей с оружием и жёсткими лицами, но женщина впереди держала только тонкую папку и фотографию.
— Агент Нора Бишоп, — представилась она. — Кто из вас Доминик Вейл?
Доминик с трудом поднял два пальца.
Нора увидела его и застыла.
— Нам сообщили, что он умер восемьдесят девять дней назад.
— Его пытались убить, — сказала я. — А сейчас пытались добить.
Агент посмотрела на мужчину в чёрном костюме, которого охранники удерживали у стены. Тот молчал, но его рука всё ещё сжимала телефон.
Нора протянула ладонь.
— Отдайте устройство.
— Вы не понимаете, с кем связываетесь.
— Понимаю. Вы только что написали, что нужно забрать ребёнка и медсестру.
Он дёрнулся.
Телефон упал на пол.
Кроуфорд стоял возле лифта, серый, мокрый от пота. Адриана Кросса уже привели наверх. Он пытался улыбаться, однако на губе у него выступила кровь после падения в гараже.
— Это недоразумение, — сказал он. — Доминик психически нестабилен после травмы. Девочка не его дочь. Медсестра присвоила чужие документы.
— Вы признались, что она свидетель, — напомнила я.
— Я сказал это в состоянии стресса.
— А про контейнеры вы тоже сказали в состоянии стресса? — спросила Роза.
Кросс повернулся к ней.
Роза достала из кармана копию журнала и положила на столик у кровати. На последней странице стояла подпись Кроуфорда. Рядом — номера фургона и контейнеров.
— Я видела, как вы меняли записи, — сказала она. — В ночь, когда привезли Доминика. И видела женщину, которую привезли два месяца назад под именем бездомной пациентки.
Кросс резко побледнел.
— Вы ничего не видели.
— Видела, — ответила Роза. — Потому что сама мыла кровь с пола после того, как вы приказали санитарам убрать её до прихода врачей.
Доминик пошевелил губами.
— Где контейнер?
Нора развернула карту порта.
— Номер семьдесят два. Отправление в пять сорок утра. В документах указаны медицинские приборы. Но ваш носитель связывает его с частным складом Кросса.
— Там Мара, — выдохнул Доминик.
Эмма спрыгнула с койки.
— Я хочу к маме.
Доминик посмотрел на дочь. В его лице впервые не осталось суровости, которой его боялся весь город. Остался только отец, слишком долго не знавший, жива ли его семья.
— Я тоже, — сказал он.
— Вы не можете ехать, — возразила я. — У вас трубка, переломы и препарат в крови.
— Тогда отвезите меня на каталке.
— Даже не думайте.
— Анна, — хрипло произнёс он, — я уже однажды позволил им забрать у меня всё.
Эта фраза ударила сильнее, чем я ожидала. Я вспомнила собственное детство в приёмных семьях, чемодан из дешёвой ткани, который каждый раз стоял у порога. Я знала, как выглядит человек, убедивший себя, что за него никто не вернётся.
— Вы останетесь здесь, — сказала я. — А я поеду с Эммой.
— Почему вы?
— Потому что она доверяет мне.
Эмма взяла меня за руку.
Её пальцы были холодными.
Через десять минут больничная машина вылетела из подземного гаража. Нора села за руль, Роза устроилась рядом с Эммой, а я держала пластинку в кармане халата. Внутри неё оказался не только список контейнеров.
Доктор Левин успел прочитать последние строки и сообщил, что там были переводы со счетов компании на имена чиновников, охранников и владельцев складов. Доминик собирал доказательства против Кросса до покушения. Он спрятал носитель в браслете дочери, потому что больше никому не доверял.
Кроме одного человека.
Себя.
— Почему вы не рассказали всё раньше? — спросила я его перед отъездом.
Он ответил не сразу.
— Я думал, что если никого не подпускать, то никто не сможет использовать мою семью против меня.
— Получилось наоборот.
— Да.
В порту стоял густой туман. Крановые стрелы нависали над рядами контейнеров, а прожекторы резали темноту белыми полосами. До отправления оставалось двадцать минут.
Контейнер семьдесят два нашли у дальнего причала. Замок был новый, блестящий, будто его поставили недавно.
Нора подняла оружие.
— Отойдите.
Я отступила, но Эмма вырвала руку и крикнула:
— Мамочка!
Изнутри ответил слабый стук.
Девочка бросилась к контейнеру.
— Мама здесь!
Нора перерезала замок. Двери распахнулись, и наружу вырвался запах машинного масла, сырости и лекарств. На складном стуле сидела женщина с перевязанным плечом. Её волосы были коротко острижены, лицо осунулось, но Эмма узнала её сразу.
— Мама!
Мара Вейл упала на колени, и дочь врезалась ей в грудь.
Я отвернулась на секунду. Не потому, что не хотела смотреть. Просто в тот момент чужое счастье оказалось слишком ярким для человека, который привык видеть людей одних.
— Кто это сделал? — спросила Нора.
Мара посмотрела на меня.
— Кросс. Он хотел, чтобы Доминик подписал передачу компании. Когда Доминик отказался, Кросс приказал убрать нас обеих. Эмму он считал страховкой, а меня — доказательством, которое нельзя оставлять в живых.
— Почему вы не сбежали раньше?
— Я пыталась. Но среди охраны был человек Доминика.
Я вспомнила мужчину в чёрном костюме.
— Тот, что был в палате?
Мара кивнула.
— Он работал на Кросса с самого начала.
Эта деталь изменила всё. Охранник не просто пытался выполнить приказ в больнице. Он стоял рядом с Домиником восемьдесят девять дней, пока тот лежал беспомощным, и ждал удобной минуты.
В это время на телефоне Норы зазвонил Доминик.
— Мы нашли её, — сказала агент.
На другом конце послышался хриплый вдох.
— Дайте мне поговорить с Марой.
Нора включила громкую связь.
— Доминик? — сказала Мара.
— Я думал, что потерял тебя.
— А я думала, что ты умер.
— Прости.
— За что именно?
Он замолчал. Я видела, как его пальцы, лежавшие на больничной простыне, сжались в кулак.
— За то, что превратил защиту в тюрьму. Я знал о Кроссе. Знал, что он использует наши суда для перевозки людей и оружия. Но я решил справиться один. Не сказал тебе. Не вывез Эмму. Не попросил помощи.
Мара прикрыла глаза.
— Ты чуть не оставил дочь сиротой.
— Знаю.
— Тогда не проси меня забыть это.
— Не прошу.
Это был не красивый разговор о прощении. Никто не бросался обещаниями, никто не говорил, что всё будет хорошо. Между ними стояли похищение, ложь и восемьдесят девять дней у больничной кровати.
Но Мара всё-таки сказала:
— Живи, Доминик. И на этот раз не один.
К рассвету Кросса и Кроуфорда задержали прямо у больницы. Кросс потерял компанию ещё до того, как успел вывести деньги: пластинка из браслета открыла счета, складские записи и имена всех, кому он платил. Кроуфорд признался, что подделал мою подпись и распорядился о переводе Эммы. Он надеялся, что исчезновение девочки навсегда похоронит последние доказательства.
Но один вопрос остался у меня.
Почему Доминик очнулся именно в ту ночь?
Доктор Левин объяснил, что реакция на голос могла начаться раньше, просто никто не разговаривал с ним достаточно долго. Его мозг цеплялся за знакомый ритм, за слова, за обещание, которое звучало не как приказ.
Доминик спорил с этим.
Через несколько дней, когда он уже мог сидеть, я снова пришла в палату. На тумбочке лежала моя потрёпанная книга о военном искусстве. Доминик держал её двумя пальцами.
— Вы забыли это, — сказал он.
— Оставьте себе.
— Я не читаю.
— Тогда начинайте.
Он посмотрел на меня и слабо усмехнулся.
— Вы всегда разговариваете с людьми, которые не могут ответить?
— Только с теми, кто слишком долго делал вид, что ему никто не нужен.
В дверях стояла Эмма. На её руке снова был медный браслет, но теперь пластинку заменили обычной маленькой фотографией Мары.
— Анна, — спросила девочка, — ты завтра опять придёшь?
Я взглянула на Доминика.
Он не попросил меня остаться. Не попытался удержать. Только кивнул, будто понял: доверие нельзя запирать рядом с собой, как спрятанное доказательство.
— Приду, — ответила я.
Эмма раскрыла книгу на первой странице и подвинула стул к кровати отца.
— Тогда читай громче. Папа всё ещё притворяется, что не слышит.
Доминик закрыл глаза, а я начала читать, и на этот раз рядом с его кроватью сидела вся его семья.
Пропустили начало?
