ЧАСТЬ 4
— Кто уже ждёт? — спросил я.
Бруно не ответил.
Он стоял у края стола, между четырьмя тарелками и папкой с доказательствами, и впервые выглядел не хозяином положения, а человеком, который заметил трещину в собственном плане.
Я достал телефон.
— Рауль, кому вы звонили утром?
— Вашему нотариусу. Господину Ортеге.
Бруно резко повернулся.
— Ты не мог до него дозвониться.
— Дозвонился, — сказал Рауль. — Он уже едет.
Бруно ударил ладонью по консоли. Хрустальная ваза подпрыгнула, и из неё выпала засохшая ветка эвкалипта. Запах горечи разнёсся по столовой.
— Вы все не понимаете, что происходит! — крикнул он. — Если совет директоров узнает о детях, они заморозят счета. Сотрудники разбегутся. Кредиторы заберут заводы.
— Почему? — спросил я.
Он сжал пальцы.
— Потому что компания уже почти не принадлежит тебе.
Елена тихо произнесла:
— Вот чего он хотел.
Я посмотрел на Бруно.
— Не наследства?
— Наследство было только дверью, — ответил Рауль. — Бруно оформил займы на фонд. Деньги уходили через счета клиники и транспортной фирмы. Если бы у господина Алехандро не оказалось детей, после его смерти фонд получил бы контроль над акциями. Бруно стал бы единственным управляющим.
Я вспомнил, как он каждый месяц приносил мне бумаги и говорил, что это обычные отчёты. Вспомнил его спокойный голос на похоронах Софии. Вспомнил, как он не позволил мне самому поехать в родильный дом.
Столько лет я считал его человеком, который удержал мою жизнь от распада.
Он просто держал меня за горло.
— Где дети должны были оказаться сегодня? — спросил я.
Рауль достал из кармана распечатку.
— В частном интернате на побережье. Потом их должны были перевезти в другую страну. В документах они записаны как сироты без родственников.
Томи вцепился в край скатерти.
— Мы сделали что-то плохое?
Я сел рядом с ним.
— Нет.
— Тогда почему дядя Бруно говорит, что мы опасные?
Я посмотрел на Бруно.
— Потому что он боялся того, что вы докажете.
В дверь позвонили.
На этот раз никто не двинулся сразу. За дверью стоял нотариус Ортега — невысокий, в промокшем от пота воротнике и с деревянным футляром под мышкой.
— Алехандро, — сказал он, войдя, — я принёс документы Софии.
Бруно бросился к нему.
— Вы не имеете права вмешиваться.
Ортега отступил и поставил футляр на стол.
— Имею. Пять лет назад София изменила завещание за два дня до аварии.
У меня перехватило дыхание.
— Что она написала?
Ортега раскрыл футляр. Внутри лежала тонкая книга с красной тканевой обложкой, потёртой на углах.
— Она оставила акции не вам лично и не фонду. Она передала их детям, но назначила временным распорядителем вас. При одном условии: если дети будут найдены живыми, полномочия фонда прекращаются немедленно.
Бруно побледнел.
— Это невозможно. Я видел её завещание.
— Вы видели копию, которую вам позволили увидеть, — сказал Ортега. — Оригинал хранился у меня.
Я взял книгу. На первой странице стояла подпись Софии и дата. Под ней была приписка: «Алехандро сможет защитить их только тогда, когда перестанет доверять тем, кто говорит от его имени».
Я не заметил, как по щеке скатилась слеза.
Бруно схватил стул и отшвырнул его. Тот ударился о стену, и мальчики одновременно вздрогнули.
Елена быстро подошла к ним.
— Не бойтесь. Я рядом.
— Ты была рядом, пока он ничего не знал, — бросил Бруно. — А теперь что? Думаешь, он простит тебе четыре года лжи?
Я поднялся.
— Она спасла моих сыновей.
— Она украла их у тебя!
— Нет. Это сделал ты.
Он замер, но не от слов. На столе лежала расписка Вальдеса, и его взгляд снова упал на номер счёта.
Ортега достал ещё один документ.
— Есть плохая новость для вас, Бруно. Счёт, на который поступали деньги, принадлежит не фонду. Он оформлен лично на вас.
Бруно шагнул к нему.
— Вы не понимаете юридических последствий.
— Понимаю, — ответил Ортега. — Именно поэтому сегодня вечером копии документов получат члены совета и налоговое управление.
Я резко повернулся.
— Сегодня вечером?
— Да. Я ждал только подтверждения от Рауля и свидетельства Елены.
Бруно посмотрел на неё.
— Ты думаешь, они оставят тебя в доме после этого? Ты никто.
Елена выпрямилась. На её жёлтых перчатках засохли капли рисового соуса.
— Я была никем, когда вы заставили меня забрать детей из клиники. Я была никем, когда вы сказали, что мать умерла и никто не станет искать малышей. Но я каждый день кормила их, лечила им кашель и учила не бояться чужих шагов. Сегодня я хотя бы скажу правду.
Он рванулся к двери.
Рауль перегородил проход.
— Машина уже ждёт? — спросил он.
Бруно остановился.
За окном у ворот действительно стоял чёрный автомобиль. Но рядом с ним находились два водителя фонда и управляющая, которая держала в руках папку. Она не вошла. Только покачала головой, глядя на Бруно.
— Они отказались выполнять ваши распоряжения, — сказала она. — Я показала им банковские документы.
Это было его настоящее поражение.
Не крик. Не обвинение.
Люди, которые пять лет исполняли его приказы, просто перестали садиться в машину.
Бруно обернулся ко мне.
— Я делал это ради твоей семьи.
— Моя семья сидит за этим столом.
— Я не мог позволить тебе разрушить всё.
— Ты разрушил всё сам, когда решил, что мои дети должны жить как призраки.
Он опустил взгляд на мальчиков. Томи осторожно положил ладонь на руку Матео. Двое младших держались за края своих самодельных фартуков.
Бруно открыл рот, но ничего не сказал. Не потому, что ему нечего было сказать. Просто ни одна его причина не могла пройти расстояние между ним и четырьмя маленькими лицами.
Ортега забрал расписку и завещание.
— Алехандро, вам нужно подписать подтверждение отцовства и документы о немедленной передаче акций детям через доверительное управление.
Я посмотрел на листы.
Раньше я подписывал, не читая. Теперь прочитал каждую строку.
Елена принесла из кухни чистые тарелки. Еда остыла, рис слипся, а на скатерти остались четыре жёлтых пятна.
— Можно они доедят? — спросила она.
Я кивнул.
— Конечно.
Томи поднял на меня глаза.
— А ты будешь с нами?
Вопрос оказался тяжелее всех документов.
Я сел на свободный стул во главе стола.
— Если вы разрешите.
Матео подвинул ко мне маленькую тарелку.
— У тебя нет ложки.
Я взял ту, которую он оставил рядом с салфеткой. Она была слишком маленькой для моей руки.
— Теперь есть.
Елена поставила передо мной рис. Четыре мальчика наблюдали, как я разделил его на пять равных частей.
Бруно увели не люди в форме и не чужие руки. Он сам вышел к ожидавшим его сотрудникам, потому что в этот раз никто не открыл перед ним дорогу. Ортега остался звонить членам совета. Рауль сел на ступеньку у входа и впервые позволил себе закрыть глаза.
А я остался за столом, где София когда-то мечтала услышать детский смех.
Томи осторожно ткнул ложкой в мою тарелку.
— Папа, а почему ты ешь меньше нас?
Я посмотрел на четыре одинаковых лица и улыбнулся сквозь слёзы.
— Потому что я ждал вас слишком долго.
Тогда он пододвинул ко мне свою ложку.
— Ешь. Сегодня хватит всем.
Пропустили начало?
