ЧАСТЬ 4

Звонок закончился, но никто не заговорил.

Я смотрела на лист с поддельной подписью, пока буквы не начали расплываться.

— Какой кредит? — спросила мама.

Вебер убрал телефон в карман.

— Кредит на ремонт дома. Заявителем указан господин Морозов. В качестве обеспечения он приложил права основного арендатора и письмо, будто его дочь согласна передать их ему.

Кира отступила от стола.

— Папа, ты говорил, что это документы на продление.

— Замолчи, — бросил отец.

— Ты сказал, что банк просто хочет подтверждение проживания.

— Кира!

Её лицо стало белым. Она сжала ремешок сумки так сильно, что костяшки пальцев выступили под кожей.

Я взяла лист.

Внизу стояло моё имя.

Ниже — подпись, которую я никогда не ставила.

— Ты использовал образец, который я оставила Кире? — спросила я.

Отец посмотрел на неё.

Кира закрыла глаза.

— Я не знала, зачем он ему нужен.

— Но ты отдала?

Она кивнула.

У меня зазвенело в ушах. Два года я думала, что спасаю людей, которые просто не умеют просить о помощи. Оказалось, один из них заранее готовил способ забрать последнее, что связывало меня с домом.

Отец выпрямился.

— Я не собирался забирать жильё. Мне нужен был кредит.

— На что?

Он посмотрел на маму, и в этом взгляде впервые не было раздражения.

— На операцию.

Мама вздрогнула.

— Какую операцию?

Отец провёл ладонью по лицу.

— Мне сказали, что сердце не выдержит ещё одного приступа. Частная клиника могла принять меня сразу. Страховка покрывала только часть расходов.

Я не ожидала этого.

Гнев никуда не исчез, но к нему примешалось другое чувство — тяжёлое, неприятное, почти похожее на жалость.

— Почему ты не сказал?

— Потому что ты бы снова всё оплатила, — ответил он. — А я не хотел смотреть, как ты продаёшь свою жизнь ради моей.

— Поэтому решил украсть у меня право на дом?

Он опустил голову.

— Я думал, что смогу вернуть деньги.

— Ты думал, что если я узнаю, будет поздно.

Вебер постучал пальцем по столу.

— Медицинские обстоятельства не делают подделку законной. Заявку я уже приостановил и направил банку уведомление о спорной подписи.

— Вы хотите вызвать полицию? — спросила мама.

— Я хочу, чтобы каждый подписывал только то, что понимает. Дальше решение будет зависеть от госпожи Морозовой.

Все посмотрели на меня.

Вот чего я не ожидала. Мне дали не только право вернуть дом. Мне дали право решить, что делать с отцом.

Я поднялась.

— Сначала мы поедем в клинику.

Отец резко поднял глаза.

— Зачем?

— Я хочу увидеть счёт и поговорить с врачом. Не с тобой. С врачом.

В машине никто не произнёс ни слова. На приборной панели мигала лампочка, напоминавшая о почти пустом баке. Раньше я бы заехала на заправку молча. В тот вечер я остановилась у обочины и передала отцу банковскую карту.

— Эта карта только на лечение, — сказала я. — После оплаты я её заберу. Никаких переводов Кire? Need Russian only, typo. «Никаких переводов Кире.» — Никаких кредитов. Никаких документов, которые я не прочитала.

Отец взял карту обеими руками.

— Ты всё ещё помогаешь мне?

— Я помогаю человеку, которому нужна операция. Но не человеку, который решил, что моя помощь принадлежит ему по праву.

В клинике выяснилось, что операция действительно была необходима, но срочность отец преувеличил. Врач показал результаты обследований и объяснил, что лечение можно провести без залога жилья, если внести первый взнос и оформить рассрочку.

— Он мог сказать нам, — тихо произнесла мама.

— Он боялся, что мы узнаем, как всё запущено, — ответила я.

Кира сидела у стены. Через несколько минут она встала и подошла ко мне.

— Я отдала ему образец подписи, — сказала она. — Я думала, это для почты. Но я знала, что ты не подписывала договор на ремонт.

— Почему ты молчала?

— Потому что он обещал, что после кредита дом станет его. А мне достанется салон. Я хотела открыть своё дело.

Она достала из сумки конверт с расчётами: аренда помещения, оборудование, вывеска. Внизу стояла сумма, которую должен был покрыть тот самый кредит.

Кира не просто защищала отца. Она рассчитывала на его обман.

— Я не знала, что он подделает подпись, — сказала она.

— Но знала, что собирается забрать мой договор.

Кира кивнула.

Я почувствовала не желание кричать, а усталость. Настолько глубокую, что даже слёзы казались лишней работой.

Мы вернулись в дом поздно вечером. В гостиной всё осталось так, как после праздника: свечи в блюдцах, засохший пирог, бокал с отпечатком губной помады.

Я положила на стол новый лист.

— Условия простые. Дом остаётся за мной как за основным арендатором. Коммунальные платежи делятся между всеми. Общей карты больше не будет. Каждый месяц вы подписываете отдельные переводы.

Отец прочитал.

— А если я не соглашусь?

— Тогда вы съедете в течение десяти дней.

Он сжал край бумаги.

— Ты изгоняешь собственного отца?

— Нет. Я перестала быть его тайным кредитором.

Мама поставила подпись первой. Ручка оставила на бумаге маленькое чёрное пятно.

Кира долго смотрела на строку, где раньше стояло моё имя, а потом подписала соглашение.

Отец остался последним.

Он снял с запястья подаренные часы и положил их рядом с листом.

— Я не заслужил их, — сказал он.

— Дело не в часах.

— Для меня — в них. Ты выбрала их, потому что помнила, что я когда-то мечтал о таких.

Я посмотрела на циферблат. Стрелки показывали без семи минут полночь.

— Оставь их себе, если собираешься ходить на лечение вовремя.

Он поднял взгляд.

— А если я попрошу прощения?

— Тогда начни с того, что подпишешь только своё имя.

Отец взял ручку.

Он расписался медленно, без прежней уверенности.

Утром я отправила Веберу соглашение и отдельно уведомила банк о поддельной заявке. Кредит отменили. Отец оформил рассрочку на лечение, а недостающую сумму внесли мы все — каждый со своего счёта и под своей подписью.

Кира отказалась от салона. Она устроилась администратором в небольшую парикмахерскую и сама начала выплачивать долг по общей карте. Это не вернуло доверия, но впервые её деньги перестали быть чужой легендой.

Мама научилась оплачивать коммунальные счета сама. Поначалу она путала даты и звонила мне по мелочам. Я помогла ей настроить приложение, но больше не нажимала кнопку вместо неё.

Отец прошёл операцию через две недели. Перед процедурой он попросил принести ему часы. Я нашла их в верхнем ящике комода, где он хранил старые каталоги.

— Ты всё-таки оставил их, — сказала я.

— Это единственное, что я получил от тебя без обмана.

— Ты получил их не за заслуги.

— Я знаю.

Он надел часы и посмотрел на стрелки.

— Алина, если я выйду оттуда, я подпишу отказ от своих претензий на жильё.

— Ты уже подписал соглашение.

— Я хочу подписать ещё раз. Сам.

Я не ответила сразу.

Не потому, что простила.

И не потому, что хотела наказать.

Просто между нами впервые появился лист бумаги, на котором каждый отвечал только за себя.