ЧАСТЬ 4

Сержант Рид убрала телефон от уха и посмотрела на меня так, будто больница внезапно стала слишком маленькой для всех нас.

— Коул утверждает, что Лео находится под его законной опекой, — сказала она. — И что вы заманили мальчика сюда, воспользовавшись его травмой.

Лео вцепился в мою ладонь.

— Не отдавайте меня ему.

— Не отдам, — ответила я.

Я сказала это сразу, не успев испугаться собственных слов.

В коридоре поднялся шум. Кто-то спорил с охранником, хлопали двери, звенели колёса медицинских тележек. Через стекло палаты я увидела мужчину в дорогом тёмном пальто.

Он шёл спокойно.

Слишком спокойно для человека, которого обвиняли в похищении ребёнка.

Его левая рука была спрятана в кармане.

— Это он, — прошептал Лео.

Адриан Коул вошёл вместе с женщиной-адвокатом и двумя сотрудниками фонда. Ему было около пятидесяти, волосы аккуратно зачёсаны назад, на запястье блестели часы. Он улыбнулся сержанту Рид, а потом перевёл взгляд на меня.

— Клэр Стерлинг. Я надеялся, что мы встретимся при других обстоятельствах.

— Вы знали, где он?

— Я знаю, где находится ребёнок, за которого отвечаю.

— Вы не отвечаете за него, — сказал Томас.

Коул повернул голову.

— Томас Грей. Всё ещё разыгрываете героя после того, как убили женщину на дороге?

Томас побледнел, но не отступил.

— Сара была жива, когда я её вытащил.

— Сара была преступницей, скрывавшей ребёнка.

— Она была вашей свидетельницей, — сказала я.

Улыбка Коула стала тоньше.

— Вы понятия не имеете, о чём говорите.

Я достала из-под матраса записку и положила её на стол.

— Зато знаю, что на конверте стоит знак вашего фонда. Знаю, что у Лео есть настоящее имя. И знаю, что вы приехали не за опекой, а за медальоном.

Коул впервые посмотрел на шею мальчика.

Этого хватило.

Лео заметил его взгляд и спрятал медальон под больничную рубашку.

— Его у меня нет, — сказал он.

— Адриан, — тихо произнесла женщина-адвокат, — не делайте резких движений.

— Я не делаю, — ответил он.

Но его рука уже вышла из кармана.

На безымянном пальце блеснул тяжёлый перстень с двумя соединёнными кругами. Именно такой знак был на конверте.

Сержант Рид шагнула между ним и кроватью.

— Вам придётся подождать в коридоре.

— У вас нет оснований удерживать меня.

Томас раскрыл кожаный футляр.

— У меня есть основания.

Он достал нотариальную бумагу и протянул её Рид. Та быстро пробежала глазами строки, затем перевернула лист.

— Здесь подпись Сары Хейс.

— Поддельная, — бросил Коул.

— Нет, — сказал Томас. — Потому что нотариус, заверивший её, жива.

Дверь палаты открылась, и внутрь вошла маленькая пожилая женщина с тростью. На ней был жёлтый плащ, а на руке — больничный браслет.

— Я нотариус Эвелин Прайс, — сказала она. — И я заверяла подпись Сары Хейс двенадцать лет назад.

Коул замер.

— Вы ничего не помните.

— Я помню девочку, которая держала на руках младенца и боялась не за себя. Я помню вашу машину у моего дома. И помню, как вы приказали мне уничтожить копию.

— Вы больны, — процедил Коул.

Эвелин усмехнулась.

— Поэтому я сегодня пришла в больницу с оригиналом.

Она достала из сумки тонкую тетрадь в пластиковом чехле. На каждой странице стояли даты, суммы и инициалы.

Имена.

Семьи.

Дети.

Моя рука сжалась вокруг края стола.

— Это книга платежей, — сказал Томас. — Сара спрятала её у Эвелин. Сегодня утром Томас получил от неё записку с адресом.

— Где Сара? — спросила я.

Все посмотрели на него.

Томас опустил глаза.

— В клинике на острове Уидби. Она выжила после аварии, но у неё повреждено лёгкое и сломано ребро. Она не могла приехать сама. Попросила меня привести Лео к вам.

Мальчик зажмурился.

— Мама жива?

— Да, — сказал Томас. — Она ждёт тебя.

Лео разрыдался и прижался ко мне. Я обняла его осторожно, чтобы не задеть руку. Его волосы пахли больничным мылом и дождём.

Коул сделал шаг к двери.

— Вы не понимаете, что натворили. Если эта книга выйдет наружу, пострадают невиновные люди.

— Нет, — ответила Эвелин. — Пострадают те, кто покупал детей.

— Я спасал их от нищеты.

— Вы продавали их, — сказала Рид.

Он резко повернулся к ней.

— Вы не знаете, сколько семей благодарили меня!

— А сколько детей знали, что их украли? — спросила я.

Коул посмотрел на Лео, и в его лице что-то изменилось. Не раскаяние. Страх.

— Он ничего не помнит. Вы разрушите ему жизнь.

— Вы уже разрушили её, — сказал Лео.

Голос мальчика дрожал, но он не спрятался за меня.

— Мама сказала, что вы будете говорить так, будто делаете добро. Но добро не требует, чтобы дети называли себя мёртвыми.

Коул открыл рот, но адвокат схватила его за рукав.

— Нам нужно уйти.

— Вы не уйдёте, — сказала сержант Рид.

Она приказала охране перекрыть коридор и вызвала следственную группу. Но дальше всё произошло не так, как я ожидала.

Коул вдруг засмеялся.

— Вы думаете, книга всё решит? В ней нет главной страницы.

Томас побледнел.

— Что ты сделал?

— Сара не успела отправить страницу. Я забрал её после аварии.

Лео тронул медальон.

— Нет. Она сказала, что страница внутри.

Я посмотрела на медный круг.

Крышка была заклеена тонкой полоской прозрачного лака. Я поддела её ногтем. Внутри лежал свёрнутый клочок бумаги, настолько маленький, что его можно было принять за нитку.

На нём стояли три фамилии.

Первая — Адриан Коул.

Вторая — судья, подписавшая десятки документов об опеке.

Третья — человек, которого я знала.

Моя мать.

Я перечитала имя дважды.

Мама умерла шесть лет назад и всё это время считалась женщиной, которая никогда не встречалась с Сарой. Но внизу страницы стояла её подпись и дата, совпадающая с ночью исчезновения Сары.

— Клэр, — тихо сказал Томас, — тебе нужно знать правду.

Я подняла глаза.

— Мама была не покупателем.

— Нет, — ответила Эвелин. — Она была той, кто помог Саре спрятать Лео. Она подписала бумаги, чтобы Коул поверил, будто мальчик умер.

У меня перехватило дыхание.

Всё, что я помнила о матери как о холодной и равнодушной женщине, внезапно получило трещину. Её вечные запреты. Её страх перед телефонными звонками. Её требование никогда не произносить имя Сары.

Она не отвернулась от меня.

Она пыталась защитить нас обеих.

— Почему она мне не сказала? — спросила я.

Эвелин ответила не сразу.

— Потому что Коул обещал убить Лео, если ты узнаешь, где он.

Лео сжал мою руку.

— Значит, мама всё это время ждала?

— Она искала способ вернуться, — сказала я.

Сержант Рид забрала страницу пинцетом и аккуратно убрала в пакет. Коул больше не спорил. Его увели не через парадный вход, а через служебный коридор, мимо палаты, где лежали дети после аварий.

Он терял не только свободу.

Он терял имя, которым прикрывался двенадцать лет.

Утром я поехала к Саре на остров вместе с Лео. У меня в кармане лежала серебряная подвеска-маяк, а на коленях — папка с документами, которые наконец связывали прошлое с настоящим.

Сара была очень худой. На лице — швы, под боком — тугая повязка. Но когда Лео вошёл, она попыталась подняться.

— Не двигайся, — сказала я.

— Я ждала его.

Лео бросился к кровати и осторожно обнял её.

— Я нашёл Клэр.

Сара посмотрела на меня поверх его плеча.

— Я знала, что найдёшь.

— Ты исчезла на двенадцать лет.

— Я каждый день хотела вернуться.

— Почему не вернулась?

Сара закрыла глаза.

— Потому что иногда мать может спасти ребёнка только ценой того, что ребёнок будет думать, будто она его бросила.

Я села рядом.

— А я? Почему ты не рассказала мне?

Она перевела взгляд на маяк у меня в ладони.

— Потому что ты была единственным человеком, которому я верила. И единственным человеком, через которого Коул мог добраться до меня.

Я долго молчала.

Потом положила подвеску на её одеяло.

— Ты могла просто попросить.

— Я просила. Двенадцать лет назад.

— Я была девятнадцатилетней дурой.

— Ты была девятнадцатилетней девочкой, которая подписала бумагу, не понимая, что спасает жизнь.

За окном клиники кричали чайки. Лео сидел у изголовья и держал Сару за пальцы.

Я достала из папки страницу с именем моей матери.

— Я думала, она ненавидела тебя.

Сара посмотрела на подпись.

— Она любила тебя настолько, что позволила тебе ненавидеть её.

Эта фраза больнее всего, что я услышала за ночь.

На следующий день документы передали следственной группе, семьи из книги платежей начали давать показания, а фонд «Маяк» лишился всех городских контрактов. Коул больше не мог прятаться за благотворительными речами. Но самым трудным оказалось не это.

Самым трудным было объяснить Лео, что его жизнь не начинается с больничной палаты.

Она начиналась задолго до неё.

С имени, которое у него украли.

С матери, которая выжила.

И с женщины, которая двенадцать лет носила на ноге серебряный маяк, не зная, что однажды он приведёт её домой.

Через неделю Лео пришёл ко мне в комнату с тетрадью в руках.

— Мне нужно заполнить школьную анкету, — сказал он. — Там спрашивают имя экстренного контакта.

Я улыбнулась.

— Напиши Сару.

Он покачал головой.

— Я уже написал вас обеих.

Я посмотрела на две строчки, выведенные неровным почерком.