ЧАСТЬ 4
— Господин Морено, ваша дочь сейчас в кабинете директора. И Крейн собирается вызвать службу защиты детей, — повторил председатель.
Я выскочил из часовни, даже не накинув пальто.
Мэйлин бежала рядом. Томас и Марта следовали за нами, сжимая бухгалтерскую книгу и письмо Елены. На улице свистел ветер, а лёд под ногами превращался в опасное стекло.
— Он не имеет права удерживать Софию, — сказала Мэйлин.
— Он назовёт это защитой.
— А меня — воровкой.
— Не сегодня.
В машине я позвонил телохранителю. Тот ответил не сразу.
— Где София?
— У главного входа её нет. Я потерял её из виду на минуту, когда охранник потребовал показать документы.
У меня сжалось сердце.
— Найдите её.
— Уже ищу.
Мэйлин выхватила телефон.
— В школе есть старый музыкальный кабинет на третьем этаже. За ним лестница к архиву. София прячется там, когда ей страшно.
— Откуда ты знаешь?
— Елена показывала мне план здания. Она говорила, что Крейн не любит туда ходить.
Мы подъехали к школе через десять минут. У ворот стояли два автомобиля попечителей, а на крыльце — Виктор Крейн. Рядом находился председатель совета Артур Белл, высокий мужчина с красным шарфом и лицом, на котором раздражение всегда выглядело как достоинство.
— Даниэль, — сказал Белл. — Ваша дочь в безопасности. Но вы устроили серьёзное нарушение, привезя сюда постороннюю несовершеннолетнюю.
— Где София?
— В кабинете директора.
— Она там добровольно?
Крейн вмешался:
— Она расстроена и нуждается в помощи. Девочка Мэйлин проникла на территорию школы и украла конфиденциальные документы.
Мэйлин вздрогнула, но не отступила.
— Вы сами дали мне бумагу, когда сказали, что стипендии не существует.
— Я ничего тебе не давал.
Марта подняла бухгалтерскую книгу.
— Тогда объясните попечителям эти переводы.
Белл посмотрел на страницы. Его лицо изменилось, но он быстро вернул прежнее выражение.
— Это финансовый вопрос. Разберёмся внутри.
— Нет, — сказал я. — Сначала я заберу дочь.
Крейн перегородил дорогу.
— Вы не войдёте, пока не подпишете заявление, что девочка угрожала сотрудникам школы.
— Не подпишу.
— Тогда я сообщу, что вы подвергаете ребёнка опасности, связавшись с бездомной несовершеннолетней.
Мэйлин посмотрела на меня.
Я увидел в её глазах знакомый страх — тот самый, с которым София жила после смерти Елены. Страх быть неудобной. Страх, что взрослые договорятся между собой и оставят её за дверью.
Я достал письмо Елены.
— Ваша школа получила деньги на Мэйлин. Елена назначила ей стипендию и собиралась обнародовать подделку отчётности. Крейн присвоил средства через компанию своего брата.
Белл резко повернулся к директору.
— Это правда?
— Конечно нет. Бумаги украдены.
— Тогда почему в них стоит подпись Елены? — спросила Марта.
— Её могли подделать.
Томас сделал шаг вперёд.
— Я видел, как она подписывала их в часовне. И видел Крейна в день её смерти. Он требовал вернуть ему папку.
Крейн побледнел.
— Ты был пьян.
— Нет. Но я помню, что вы сказали.
— Что именно? — спросил Белл.
Томас посмотрел на Крейна.
— Он сказал Елене: «Если ты расскажешь мужу о счетах, девочка исчезнет раньше, чем ты успеешь назвать её дочерью».
Мэйлин закрыла рот ладонью.
Я почувствовал, как внутри поднимается ярость, но рядом со мной стояла дочь. Я не мог дать ей увидеть, что ярость управляет мной так же легко, как когда-то страх.
— Где София? — спросил я снова.
Крейн не ответил.
Из здания донёсся звон разбитого стекла.
Мэйлин сорвалась с места. Мы побежали за ней по лестнице. На третьем этаже дверь музыкального кабинета была распахнута. На полу лежала фарфоровая чашка, а за шкафом слышалось тихое дыхание.
— София? — позвал я.
— Папа?
Она выбралась наружу и бросилась ко мне. Её ладонь была порезана тонкой полоской крови.
— Крейн вошёл и сказал, что Мэйлин украла мамин секрет. Я убежала.
Я опустился перед дочерью на колени.
— Ты видела, где он был?
София кивнула.
— Он стоял у стола и достал из ящика мамину красную папку. Потом сказал по телефону: «Если Морено узнает про вторую подпись, фонд закончится».
В коридоре Крейн замер.
— Она ребёнок. Она могла неправильно услышать.
Марта медленно повернулась к нему.
— Вторую подпись? Какую вторую подпись?
Крейн попятился.
И тогда Белл понял всё. Не по цифрам, не по письму, а по лицу директора.
— Где папка? — спросил он.
— В кабинете.
Мы вернулись туда вместе. Крейн попытался закрыть ящик, но Мэйлин оказалась быстрее. Она выдернула красную папку и прижала к груди.
Внутри лежал второй документ Елены — обращение к попечительскому совету. В нём она требовала провести проверку фонда и лишить Крейна должности. Внизу стояла её подпись, а рядом — подпись Белла.
Белл смотрел на собственную подпись так, будто видел её впервые.
— Я подписал это, — сказал он.
— Но отозвали документ через день, — ответил Крейн. — Вы сами сказали, что скандал разрушит школу.
— Я не знал о деньгах.
— Вы знали достаточно.
Белл снял красный шарф. Под воротником его рубашки выступил пот.
— Виктор, вы солгали совету.
— Вы позволили мне это сделать.
Эта фраза разрушила его быстрее любых обвинений.
Белл достал телефон и позвонил всем членам совета. Он говорил коротко, без привычной важности:
— Немедленно заморозить счета фонда. Отстранить Крейна до полной проверки. И восстановить программу стипендий задним числом.
Крейн рассмеялся.
— Вы думаете, деньги всё решат?
— Нет, — сказал я. — Но сегодня они хотя бы перестанут служить вам.
Крейн посмотрел на Мэйлин.
— Твоя мать бросила тебя однажды. Она снова это сделала. Не позволяй этим людям притворяться семьёй.
Мэйлин сжала папку так сильно, что побелели костяшки.
Я хотел ответить за неё, но она подняла руку.
— Елена не бросала меня, — сказала Мэйлин. — Она искала меня. А вы нашли способ заработать на том, что я никому не нужна.
Крейн отвёл взгляд.
В тот вечер совет не устроил громкого собрания. Не было журналистов и торжественных заявлений. Была маленькая комната, чай в бумажных стаканах, перевязанная ладонь Софии и длинный список вещей, которые нужно было исправить.
Фонд Елены вернули под независимое управление. Деньги направили на стипендии и временное жильё для детей, которых школа раньше называла «неподтверждёнными». Крейн потерял должность и доступ к счетам. Белл остался председателем только до конца проверки, а затем сам ушёл, передав совету все документы.
Мэйлин отказалась немедленно переезжать ко мне.
Я ожидал этого.
Она согласилась жить в небольшом доме при приюте, пока социальные работники оформляли документы и искали безопасный вариант. Я приезжал туда не с подарками, а с разрешением войти. Иногда она просила помочь с математикой Софии. Иногда мы сидели втроём за одним столом, и Мэйлин рассказывала, как Елена любила слишком крепкий чай.
София слушала, не перебивая.
Однажды она спросила:
— Значит, Мэйлин — мамина дочь?
— Да.
— А она тогда моя сестра?
Мэйлин напряглась.
Я не стал подсказывать ответ.
София посмотрела на неё и протянула тетрадь.
— Не обязательно сразу. Но ты можешь проверить мой пример.
Мэйлин улыбнулась.
— Только если ты не будешь двигать цифры куда попало.
— Я двигаю их по плану.
— Это так взрослые называют ошибку?
София рассмеялась. Мэйлин тоже.
Я стоял рядом и впервые не пытался заполнить этот звук деньгами, расписанием или правильными словами.
Через несколько дней мы пришли к могиле Елены. Было холодно, но София настояла, чтобы взять с собой рисунок. Мэйлин принесла металлическую коробку из-под леденцов. Внутри лежали её старые записи и письмо матери.
Она положила коробку у камня, но не отпустила.
— Я не знаю, что ей сказать, — прошептала Мэйлин.
— Скажи то, что хочешь.
— А если она не услышит?
София встала рядом с ней.
— Тогда я услышу.
Мэйлин посмотрела на девочку, потом на имя Елены, высеченное в граните.
— Я пришла, — сказала она. — И не уйду из твоей истории.
Мы не произнесли клятв. Не обещали, что всё станет легко. У нас были документы, разговоры с психологами, незаконченная проверка фонда и слишком много вопросов, на которые нельзя ответить за один вечер.
Но когда мы уходили, Мэйлин остановилась у ограды и достала из рюкзака листок с задачей Софии. На полях Елена когда-то нарисовала маленькую птицу — такую же, как на клапане письма.
Мэйлин взяла ручку и дописала под рисунком одну строку.
«Сначала нужно найти неизвестное».
София прочитала и нахмурилась.
— А потом?
Мэйлин посмотрела на меня.
— Потом не делать вид, что его нет.
И впервые имя Елены на бумаге не разорвало нас — оно собралo нас за одним столом.
Пропустили начало?
