ЧАСТЬ 4
…Я отошла от сцены, прижав телефон к уху.
— Кто вы?
— Мередит Коул, секретарь городского совета. Ричард подал заявку на семейный грант от имени вашей семьи. В заявке указано, что вы отказались от родительских обязанностей и передали ему единоличную опеку.
Я посмотрела на Ричарда.
Он стоял среди воздушных шаров и бумажных флажков, сжимая телефон так, что побелели костяшки пальцев.
— Когда он это сделал?
— Сегодня утром. И приложил копию школьной рекомендации.
Я закрыла глаза.
В памяти всплыли его слова за завтраком: «Сегодня вечером все изменится, Анна. Постарайся не испортить детям праздник».
Он готовил не награду.
Он готовил доказательство для новой жизни, в которой я должна была выглядеть лишней.
— Мередит, что будет с заявкой?
— Пока ничего. Но если вы хотите ее оспорить, вам нужно приехать в совет до пяти часов. Привезите документы, подтверждающие фактический уход за детьми.
Я посмотрела на часы над сценой.
Четыре двадцать.
У меня было сорок минут.
— Я буду.
— Анна, возьмите детей с собой. Пусть они тоже подтвердят, кто за ними ухаживал.
Я убрала телефон.
Ричард уже шел ко мне.
— Что она сказала?
— Что ты подал заявку на грант, назвав себя единственным опекуном.
Его лицо стало жестким.
— Я пытался обеспечить детям стабильность.
— Ты пытался получить деньги и контроль.
— Деньги были нужны семье.
— Семье или твоей кампании в городской совет?
Он остановился.
Я попала точно.
Ричард собирался баллотироваться осенью. Награда, благотворительный грант и образ отца шестерых детей должны были стать центром его предвыборной кампании. Он хотел, чтобы люди голосовали не за его программу, а за картинку, где он держит детей за плечи.
— Ты не понимаешь, сколько людей зависят от меня, — процедил он.
— А ты не понимаешь, сколько лет дети зависели от меня.
Лили подошла ближе.
— Мама, мы поедем в совет?
— Да.
— А папа?
Я присела перед ней.
— Папа может идти с нами, если будет говорить правду.
Ричард резко усмехнулся.
— Вы собираетесь втянуть детей в грязный развод?
Макс поднял голову.
— Мы уже были в нем. Просто ты называл это семьей.
Ричард отступил, будто мальчик толкнул его.
Миссис Харпер сняла с груди бейдж и положила его на стол.
— Ричард, церемония прекращена. Награда аннулируется до проверки.
— Вы не можете меня унижать перед всеми.
— Это не мы вас унизили, — сказала она. — Мы просто перестали повторять вашу версию.
На улице шел мелкий теплый дождь. У школы пахло мокрым асфальтом и сладкой ватой, которую продавали у входа. Дети окружили меня, перебивая друг друга.
— Я помню, как ты сидела со мной в больнице, — сказал Томас.
— А я помню, как ты пришла за мной в грозу, — добавила Эмма.
— И как три раза переделывала мой костюм для спектакля, — сказал Макс.
Я слушала их и понимала, что все это время боялась: вдруг дети поверят красивой версии Ричарда сильнее, чем своей собственной памяти.
Они не поверили.
В городском совете нас встретила Мередит Коул. Она провела нас в небольшую комнату с длинным столом и выключенным проектором.
Ричард приехал следом через десять минут.
Он больше не выглядел победителем. На белой рубашке под воротником темнело пятно, а серебряная булавка-якорь висела криво.
— Я хочу поговорить с Анной без детей, — сказал он.
— Нет, — ответила Мередит. — Все заявления, касающиеся детей, обсуждаются при них или с их законным представителем.
Ричард посмотрел на меня.
— Ты действительно решила уничтожить меня?
— Нет. Я решила перестать прикрывать тебя.
— Ты не понимаешь, что будет, если я потеряю бизнес.
— Понимаю. Ты наконец узнаешь, каково это — отвечать за свои решения.
— Я делал все ради вас.
Лили сидела на стуле, болтая ногами. Подошва ее кроссовка была заляпана синей краской от школьной сцены.
— Папа, — сказала она, — если ты делал все ради нас, почему ты не знаешь, что я боюсь темноты?
Ричард открыл рот.
Лили продолжила:
— Почему ты не знаешь, что Томас не может пить сироп с апельсиновым вкусом? Почему не знаешь, что Макс прячет игрушечного лиса под подушкой? Почему ты всегда спрашиваешь маму, где наши вещи?
Никто не перебивал ее.
— Я работал, — сказал Ричард.
— Мама тоже работала, — возразила она. — Только ей никто не хлопал.
У меня задрожали руки.
Ричард опустился на стул напротив детей.
— Вы все против меня?
— Нет, — сказал Томас. — Мы просто не хотим врать.
Это был момент, которого я боялась больше любой ссоры. Ричард мог кричать, угрожать, обвинять меня. Но он не мог заставить детей изменить то, что они помнили.
Мередит разложила документы на столе.
Там были журналы медицинских посещений, школьные письма, квитанции за занятия, мои записи о лекарствах, расписания автобусов и заявление Оуэна.
А еще — письмо от моей бывшей архитектурной фирмы.
Я попросила их прислать его утром, но не ожидала, что они ответят так быстро.
Мне предлагали вернуться на должность руководителя отдела проектов. Не на прежнее место. На новое.
— Ты уже все подготовила? — спросил Ричард.
— Я готовила это шесть месяцев.
— За моей спиной?
— Нет. Впервые в жизни — не под твоим контролем.
Он взял письмо, пробежал глазами и сжал его.
— Ты собираешься оставить детей без присмотра ради работы?
— Я собираюсь нанять помощницу, использовать школьную программу и распределить обязанности. Так делают взрослые люди.
— А если дети захотят остаться со мной?
Все шестеро посмотрели на него.
Лили первой ответила:
— Мы хотим оставаться там, где нас знают.
Ричард прикрыл глаза.
В этот момент в комнату вошел Оуэн. Он положил на стол еще один конверт. На нем стояла печать банка.
— Я нашел это в старом шкафу на складе, — сказал он. — Ричард переводил деньги из счета, который был открыт на обучение детей, на оплату своей предвыборной рекламы.
Ричард вскочил.
— Ты не имеешь права трогать мои документы!
— Счет был не твоим. Он был семейным.
Я взяла выписку.
Суммы были небольшими, но регулярными. Оплата печати плакатов. Аренда зала. Реклама в местной газете. Все то, на что он говорил мне: «Сейчас не время тратить деньги на кружки».
Я вспомнила, как Лили в прошлом месяце принесла домой порванные балетные туфли, а я сказала ей, что новые купим после зарплаты.
Ричард оплатил ими свой лозунг.
— Ты забрал деньги детей, — произнесла я.
— Я собирался вернуть их после выборов.
— Ты собирался купить должность за счет их будущего.
Мередит собрала бумаги.
— Заявка на грант закрывается. Школьная награда отменяется. Материалы передаются в совет попечителей и в банк. Дальше вы решите семейные вопросы с независимым посредником.
Я кивнула.
Мне не нужен был спектакль наказания. Не нужны были его наручники, заголовки и чужое любопытство. Мне нужно было, чтобы дети перестали быть декорацией в его биографии, а мои годы труда перестали называться пустотой.
Ричард сидел, глядя на выписку.
— Анна, я не хотел, чтобы все так вышло.
— Но ты хотел, чтобы все выглядело иначе.
Он поднял на меня глаза.
— Если я потеряю выборы, я потеряю все.
— Нет. Ты потеряешь образ, который построил. Остальное придется построить заново самому.
Он ничего не ответил.
Не потому, что вдруг понял меня. Просто впервые рядом не осталось камер, которым нужно было улыбаться.
Вечером мы вернулись в школу, чтобы забрать забытые рюкзаки. В актовом зале уже сняли флажки, а на сцене стояла пустая табличка с надписью «Родитель года».
Лили подошла к ней и сняла с края маленький бумажный кораблик. Тот самый, который кто-то раздавил во время церемонии.
Она аккуратно расправила его пальцами.
— Мама, его можно починить?
— Можно попробовать.
— Тогда помоги мне.
Мы сели прямо на пол сцены. Шестеро детей окружили нас, каждый держал свой кусок бумаги. Оуэн стоял у кулис, а Ричард остался в дверях, не решаясь войти.
Я разгладила складку на кораблике.
Лили посмотрела на пустой микрофон.
— А что теперь написать на табличке?
Я взглянула на сцену, где днем чужие аплодисменты пытались заменить мою жизнь.
— Ничего, — сказала я. — Пусть она останется пустой, пока кто-нибудь не заслужит слова.
Лили прижала кораблик к груди.
— Тогда мы сами будем знать, кто заслужил.
И поставила его на край сцены — прямо под микрофоном, который наконец перестал принадлежать ему.
Пропустили начало?
