ЧАСТЬ 4
— Кто подписал передачу? — спросила я.
В архиве пахло мокрой бумагой и железной пылью. Гаррет стоял напротив меня, а на его запястье блестели капли речной воды, хотя он уже успел переодеться.
— Подпись принадлежит вам, — ответил голос из телефона. — Но документ подан через доверенное лицо.
— Кто это лицо?
На другом конце провода зашелестели страницы.
— Гаррет Хейл.
Он услышал своё имя и шагнул ко мне.
— Отдай телефон.
Я отвернулась.
— Что будет, если я не приеду до полуночи?
— Передача станет действующей. Отменить её можно только при личной явке и при наличии доказательств подделки.
— У меня есть доказательства.
— Тогда не опаздывайте.
Связь оборвалась.
Гаррет резко схватил край стола.
— Ты не понимаешь, что делаешь.
— Я понимаю только одно: пока мы стоим здесь, ты пытаешься украсть то, ради чего убил моих родителей и чуть не убил меня.
— Я никого не убивал.
— Тогда почему ты признался, что исправил дату?
Его взгляд метнулся к Леноре.
Именно этого она ждала.
Старуха достала из кармана связку ключей, но не от шкафа. На одном из них висела маленькая латунная бирка с номером четырнадцать.
— Я не сказала вам всего, — произнесла она.
Тобиас нахмурился.
— Ленора, что вы сделали?
— Спрятала не книгу. Оригинал.
Она подошла к дальней стене архива и отодвинула шкаф с каталогами. За ним оказался узкий сейф, встроенный в кирпич.
— Ваш отец оставил мне распоряжение открыть его только вам обоим, — сказала она. — Но я боялась. До сегодняшнего утра.
Ключ повернулся в замке.
Внутри лежали три вещи: кожаная папка, металлический жетон верфи и письмо, сложенное вчетверо.
На конверте было написано рукой отца: «Розалинде — когда она сама решит, кому верить».
Я не сразу смогла развернуть бумагу.
Мать писала, что за год до аварии родители обнаружили хищения. Они собирались передать контроль над верфью не родственнику, а рабочему кооперативу. Так никто из наследников не мог продать предприятие и оставить людей без заработка.
Но была ещё одна строка.
Если с нами что-то случится, контрольный пакет перейдёт кооперативу после моего двадцатипятилетия. Моё имя должно было стать ключом, а не призом.
Я перечитала письмо и подняла глаза на Тобиаса.
— Ты знал об этом?
— Только о части. Отец спрятал письмо от меня. Я понял остальное неделю назад, когда нашёл запись в старом журнале перевозок.
— Почему не сказал мне?
Он посмотрел на моё мокрое платье, на следы от ремня на шее.
— Потому что Гаррет следил за каждым твоим разговором. Я думал, что смогу защитить тебя сам.
— Ты позволил мне спать рядом с человеком, который медленно отравлял меня.
Тобиас опустил голову.
— Да.
Его честность ударила сильнее оправдания.
Гаррет рассмеялся, но смех получился сухим.
— Очень трогательно. Только письмо ничего не меняет. Контрольный пакет уже передан.
Пенелопа шагнула к нему.
— Передан по моей доверенности.
Гаррет обернулся.
— Что?
— Ты принёс мне бумаги и сказал, что это разрешение на медицинское обслуживание ребёнка. Я подписала только первую страницу. Остальные ты подложил позже.
Она достала из сумочки сложенный лист.
— Но я сделала копию настоящего документа. И утром отправила её в управление порта.
Гаррет схватил лист. Пальцы у него затряслись.
— Ты предала меня.
— Нет, — сказала Пенелопа. — Я перестала помогать тебе предавать её.
В девять вечера мы приехали на верфь. В главном ангаре собрались мастера, сварщики, бухгалтеры и старейшие рабочие. Под потолком гремели цепи, пахло горячим металлом и солёной водой.
Гаррет вошёл следом, уже без своей безупречной уверенности.
— Это семейное предприятие, — заявил он. — Никто не имеет права вмешиваться.
Я поднялась на помост.
— Тогда объясни им, почему семейное предприятие оплачивало препараты, которые разрушали моё здоровье.
По ангару прошёл гул.
Гаррет повернулся ко мне.
— Ты больна. Тебе нельзя принимать решения.
Я достала из папки заключение доктора Мерсер. Она пришла сама, потому что Ленора позвонила ей из архива. Врач призналась, что три года выписывала препараты по указанию Гаррета, а затем передала оригиналы назначений.
— Она тоже здесь, — сказала я.
Доктор Мерсер вышла из ряда рабочих.
— Я думала, что лечу гормональное расстройство. Потом поняла, что рецепт каждый раз менялся. Гаррет платил мне через фонд Пенелопы.
Пенелопа закрыла лицо ладонью.
— Я не знала, что фонд используется для этого.
— Но деньги проходили через ваши счета, — сухо сказал бухгалтер верфи.
— Поэтому я отдам все выписки и помогу вернуть деньги, — ответила она. — И подпишу передачу своей доли кооперативу.
Гаррет смотрел на неё так, словно впервые увидел не союзницу, а человека.
— Ты ничего не получишь.
— Я уже получила, — сказала Пенелопа. — Возможность не растить ребёнка в твоей лжи.
Ночью управление порта подтвердило: поддельная передача заморожена. Оригинальное распоряжение родителей вступало в силу. Контрольный пакет переходил рабочему кооперативу, а моя доля оставалась за мной до тех пор, пока я сама не решу, что делать дальше.
Гаррет потерял именно то, ради чего устроил весь спектакль: не только деньги, но и право распоряжаться людьми, которые годами верили ему.
Его вывели не в наручниках и не под крики. Рабочие просто расступились, когда он прошёл между ними. Никто не сказал ему ни слова.
Это было тяжелее любого крика.
Перед рассветом я сидела в кабинете отца с заключением врача в руках. Тобиас остановился у стола.
— Я не прошу прощения, — сказал он. — Я не заслужил его сразу.
— Нет, — ответила я. — Но можешь заслужить поступками.
Он кивнул.
Потом положил передо мной тот самый оранжевый резак.
— Забери. Больше не хочу хранить его под курткой.
Я провела пальцем по поцарапанной рукоятке.
— Оставь. Он спас мне жизнь.
В полдень врачи подтвердили: повреждения обратимы, но восстановление займёт время. Я слушала их, глядя на белую кружку с маленьким якорем, которую нашла утром в кухонном шкафу.
Гаррет оставил её там перед поездкой.
Я не выбросила кружку и не разбила её. Отнесла в ангар и поставила на стол мастера, где хранились мелки для разметки металла.
Пусть служит другой работе.
Пенелопа пришла вечером. Она стояла у входа, сжимая в руках папку с банковскими выписками.
— Я отдам всё, что проводила через фонд, — сказала она. — И расскажу, что знаю.
— Даже если это уничтожит твою репутацию?
Она посмотрела на свой живот.
— Моему ребёнку нужна не репутация. Ему нужна мать, которая не будет прятаться за чужим плечом.
Я не обняла её.
Но взяла папку.
Через неделю рабочие сняли с ворот верфи герб семьи Хейлов. Под ним обнаружилась старая надпись, вырезанная ещё моим отцом: «Верфь держится не на стали, а на тех, кто не бросает друг друга в воде».
Тобиас сам поднялся на лестницу и прикрепил новую табличку. Рабочие молча смотрели, как он держится на ногах, не скрывая больше правду.
Я стояла внизу и впервые видела его не как человека, которого нужно оберегать, а как брата, который тоже должен отвечать за свой выбор.
Он спустился, тяжело дыша.
— Теперь ты знаешь всё, — сказал он.
Я посмотрела на реку за причалом. Там, между сваями старого пирса, вода всё ещё хранила следы того дня.
— Нет, — ответила я. — Теперь я знаю, с чего начать.
И отдала ему оранжевый резак, чтобы он перерезал первую цепь на воротах верфи.
Пропустили начало?
