Муж оставил меня тонуть вместе с братом, но на берегу его встретила женщина, от чьего взгляда он внезапно побледнел

Когда вода поднялась мне до подбородка, муж улыбнулся с берега и поднял руку женщине, которую я считала своей сестрой.

До этого дня я была уверена, что знаю Гаррета лучше всех. Знала, как он морщит нос, когда пьёт слишком горячий кофе, как кладёт ладонь мне на поясницу в людных местах и как каждое утро оставляет у кровати тёплое молоко в белой кружке с маленьким якорем.

Теперь я видела, как он смотрит, не отрываясь, на тонущий автомобиль.

На меня.

— Гаррет! — закричала я. — Дверь не открывается!

Он уже выбрался через опущенное окно. Вода хлестала по его плечам, но он двигался спокойно, будто просто выходил из бассейна. За рулём он ехал по прибрежной дороге к заливу Саванна-Крик, а через секунду внедорожник пробил ограждение и рухнул в чёрную воду.

На заднем сиденье находился мой брат Тобиас. Пятнадцать лет он передвигался в инвалидном кресле после аварии, в которой погибли наши родители. Кресло теперь лежало боком, зажатое между сиденьем и дверью.

— Тобиас! — я обернулась. — Ты слышишь меня?

Он кашлянул, но ответить не смог. Вода уже покрывала его ботинки и медленно поднималась к коленям.

Я дёрнула ремень безопасности. Замок не поддался. Пальцы скользили, ногти ломались о пластмассу. Под сиденьем я нащупала холодный металл и тонкую проволоку, туго обмотанную вокруг крепления.

Кто-то связал мой ремень с каркасом.

Это не была авария.

— Гаррет! Ты специально это сделал?

Он добрался до берега и даже не обернулся. Под старым зелёным зонтом его ждала Пенелопа — моя сводная сестра. Её ладонь лежала на округлившемся животе.

Гаррет обнял её.

Пенелопа что-то сказала, и он усмехнулся. Потом они оба посмотрели на автомобиль, который медленно уходил под воду.

Я почувствовала, как внутри меня лопнула последняя надежда.

Три года брака. Три года его уверений, что он любит меня, а не фамилию, не долю в семейной верфи, не деньги, которыми управляла после смерти родителей.

— Розалинда, не закрывай глаза, — прохрипел Тобиас.

— Я не могу вытащить ремень!

— Можешь. Только не так.

Он ударил ногой по спинке сиденья.

Я застыла.

Тобиас ударил снова. Вода уже поднялась к его груди, а его неподвижные пятнадцать лет ноги вдруг напряглись под мокрыми брюками.

— Твои ноги…

— Потом.

Он вытащил из-под куртки небольшой резак с оранжевой рукояткой и перерезал проволоку. Затем ударил каблуком в заднюю дверь. Когда давление внутри сравнялось с давлением снаружи, дверь распахнулась, и вода вырвала нас в темноту.

Я пыталась плыть вверх, но Тобиас схватил меня за запястье.

— Не к берегу! Он наблюдает!

Он сунул мне в ладонь дыхательную трубку, спрятанную в непромокаемом чехле, и потащил под старый пирс. Мы выбрались в узкий технический проход между бетонными опорами, где нас не было видно с дороги.

Я прижала его к стене. С его куртки стекала вода, а оранжевая рукоятка резака царапала бетон.

— Пятнадцать лет, Тобиас! Ты всё это время притворялся?

— Потому что авария родителей тоже была подстроена.

У меня перехватило дыхание.

— Гаррет знал?

Тобиас посмотрел в сторону берега.

— Его отец начал это дело. Гаррет закончил.

— Что он делал со мной все эти годы?

Брат сжал губы и достал из кармана промокший пакет с маленькой стеклянной ампулой. На этикетке я увидела знакомый аптечный знак и дату, совпадающую с первой годовщиной моей свадьбы.

— Он добавлял это в твоё молоко, — сказал Тобиас. — И если мы хотим дожить до утра, тебе нужно узнать, зачем…

ЧАСТЬ 2

— Что это? — я прошептала, глядя на ампулу.

На стекле блестели капли речной воды. За бетонной опорой гудел ветер, а где-то наверху по настилу пирса ходил человек. Каждый его шаг отдавался в моих рёбрах.

Тобиас приложил палец к губам.

— Не здесь.

Он повёл меня по узкому проходу, где пахло ржавчиной, водорослями и машинным маслом. Мы выбрались к заброшенному складу береговой службы в шесть сорок утра. Внутри стояли перевёрнутые ящики, на стене висел рваный спасательный круг, а под потолком мигала жёлтая лампа.

Тобиас закрыл за нами металлическую дверь.

— Теперь говори.

Он поставил ампулу на ящик.

— Это не яд. По крайней мере, не такой, который убивает сразу. Препарат подавляет работу щитовидной железы и постепенно разрушает способность организма вынашивать ребёнка.

Я отшатнулась.

— Поэтому я три года не могла забеременеть?

— Поэтому ты постоянно была уставшей. Поэтому у тебя дрожали руки и падало давление. Гаррет говорил врачам, что ты слишком много работаешь.

Меня затошнило. Я вспомнила каждую белую кружку с якорем, каждую ночь, когда муж сидел рядом и гладил меня по волосам.

— Ты знал?

— Подозревал. Но мне нужно было доказательство.

— Ты позволил ему думать, что я умру вместе с тобой?

Его лицо дёрнулось.

— Если бы я спас тебя раньше, он понял бы, что я хожу.

За окном склада к берегу подъехал тёмный автомобиль. Мы замерли. Две двери хлопнули, затем послышался голос Гаррета.

— Проверьте пирс. Она не могла выбраться далеко.

Моя ладонь сама нашла оранжевую рукоятку резака.

— Сколько людей он привёз?

— Не знаю. Но знаю, куда нам нельзя возвращаться.

Тобиас открыл ржавый шкаф и достал из тайника тонкую бухгалтерскую книгу, завёрнутую в промасленную ткань.

— Это записи нашего отца. Он вёл их перед аварией.

На страницах стояли даты, суммы и инициалы. В последней строке я увидела фамилию Гаррета и перевод, сделанный за два дня до гибели родителей.

— Почему ты не показал это раньше?

— Потому что после аварии книгу искали. А человек, который мог подтвердить её смысл, исчез.

— Кто?

Тобиас посмотрел на меня.

— Ленора Вейл. Секретарь отца. Она жива и всё это время работала в старом архиве верфи.

Мы добрались туда к девяти утра, спрятавшись в кузове грузовика с пустыми бочками. В архиве пахло пылью и мокрым картоном. Ленора, маленькая женщина в коричневом пальто, увидела Тобиаса и выронила связку ключей.

— Я ждала, что ты придёшь, — сказала она.

— Почему не пришли вы? — спросил он.

— Потому что Гаррет держал у себя копию моего завещания. Он обещал уничтожить её, если я заговорю.

Я шагнула к ней.

— Он хотел забрать верфь?

Ленора кивнула.

— Не только верфь. Он хотел, чтобы ты подписала передачу доли, когда лекарства окончательно сломают твоё здоровье. А Пенелопа должна была сыграть роль наследницы, которая родит ему сына.

У меня задрожали колени.

— Она знала?

— Знала достаточно, чтобы стоять на берегу.

В этот момент за стеной скрипнула дверь. Гаррет вошёл в архив без охраны, в сухом пальто и с тем же спокойным выражением лица, которое я любила видеть за завтраком.

— Розалинда, — сказал он. — Ты всегда была очень впечатлительной.

Тобиас встал передо мной.

Гаррет посмотрел на его ноги, затем медленно улыбнулся.

— Значит, спектакль закончился.

Я сжала бухгалтерскую книгу.

— Нет, Гаррет. Он только начинается.

Он сделал шаг к нам.

— Ты не понимаешь, кому принадлежит эта верфь.

— Тогда объясни.

Гаррет наклонился к столу, положил ладонь на раскрытую страницу и произнёс фразу, после которой Ленора побледнела: «Твой отец сам подписал передачу, а я лишь исправил дату»…

ЧАСТЬ 3

— Ты сказал, что исправил дату, — медленно повторила я.

Гаррет понял ошибку слишком поздно. Его пальцы всё ещё лежали на странице бухгалтерской книги, рядом с чернильной отметкой, которую я видела в детстве на документах отца.

Ленора прижала руку к груди.

— Вы сами только что подтвердили подделку, — сказала она.

— Я подтвердил то, что твой отец собирался сделать, — огрызнулся Гаррет. — Он был должен моему отцу деньги.

— Наш отец не занимал у него ни цента, — ответил Тобиас. — Он нашёл счета, по которым твой отец выводил средства с верфи.

Гаррет дёрнулся.

Тобиас раскрыл последнюю страницу. Там стояла подпись нашего отца и рядом — вторая, почти такая же, но с неправильным нажимом пера.

— Подделанная доверенность была оформлена за два дня до аварии, — сказал он. — Отец собирался передать её в управление порта. Поэтому его машина оказалась без тормозов на горной дороге.

Я смотрела на Гаррета, а в голове звучал голос матери: «Никогда не подписывай документы, если не понимаешь, кому они выгодны».

— Ты знал про аварию родителей, — сказала я.

— Я был ребёнком.

— Но ты знал, кто это сделал.

— Мой отец умер, и дело закончилось.

— Нет. Ты продолжил его.

Ленора достала из шкафа папку, перевязанную красной тесьмой. Внутри лежали копии рецептов, счета частной клиники и ведомости закупок. Напротив каждого месяца стояла подпись Гаррета.

— Он забирал препарат у доктора Мерсер, — сказала она. — А деньги проводил через благотворительный фонд Пенелопы.

Я почувствовала, как пол уходит из-под ног.

— Пенелопа участвовала во всём?

Гаррет резко повернулся к двери.

— Не смей втягивать её.

— Ты сам втянул её в мою жизнь, — ответила я.

Дверь архива открылась, и Пенелопа вошла одна. Зонт она держала в руке, хотя дождя уже не было. На её лице не осталось прежней уверенности.

— Он солгал, — сказала она. — Я знала о препарате, но не знала, что он собирается утопить вас.

Гаррет побледнел.

— Пенелопа, замолчи.

— Ты сказал, что просто заставишь её подписать бумаги. Сказал, что она уедет лечиться.

— Ты получила всё, что хотела.

Она опустила взгляд на свой живот.

— Нет. Я хотела, чтобы мой ребёнок родился не от человека, который умеет улыбаться, пока кто-то тонет.

Гаррет рванулся к ней, но Тобиас перехватил его руку. Под мокрым рукавом брата напряглись мышцы, о существовании которых никто не подозревал пятнадцать лет.

— Ещё шаг, — сказал он, — и ты больше никуда не пойдёшь.

Гаррет замер.

Я положила папку на стол.

— Сегодня собрание владельцев верфи. Ты собирался предъявить им моё заявление о передаче доли.

— Его не существует.

— Существует. Но вместо моей подписи там стоит твоя.

Ленора подняла копию.

— И нотариус уже признал, что видел, как вы подписывали за неё.

Гаррет оглядел нас. Он хотел найти слабое место, но увидел только людей, которые слишком долго молчали.

В кармане Тобиаса зазвонил телефон.

Он ответил, слушал несколько секунд, а потом протянул аппарат мне.

— Это из управления портом.

Я приложила телефон к уху.

— Госпожа Розалинда, утром зарегистрирована срочная передача контрольного пакета акций вашей верфи, — сказал незнакомый голос. — Документ вступит в силу в полночь. Если его не отменить лично, завтра у вашей семьи ничего не останется…