ЧАСТЬ 4
Я посмотрела на Дикона.
Он стоял у края сцены, всё ещё в белой форме, но золотой трезубец на его груди больше не казался знаком победы. Теперь он выглядел как маленький металлический крючок, за который его держали чужие решения.
— Это неправда, — сказал он.
Лунд не повысил голоса.
— Я ещё не назвал имени.
— Но вы посмотрели на меня.
— Потому что вы сами посмотрели на Сабину.
На столе лежали два листа. Один — с моей подписью. Второй — с исправленными координатами и чужой визой согласования.
Я знала этот почерк.
Не сразу. Рука дрожала, пока я не сопоставила наклон букв, длинную черту в фамилии и привычку ставить дату перед месяцем.
— Это сделал не Дикон, — сказала я.
Мать подняла голову.
— Откуда ты знаешь?
— Он не умел подделывать мою подпись. Но знал человека, который мог.
Лунд достал из папки ещё один лист.
— В журнале доступа указано, что в архив заходили с учётной записи заместителя начальника отдела. Капитана Грейвса.
Дикон побледнел.
— Он был моим наставником.
— И человеком, который обещал вам место в группе, если вы подпишете отчёт о подготовке без замечаний, — сказала я.
Дикон сжал кулаки.
Мать посмотрела на него.
— Ты знал?
— Я знал, что он меняет данные, — ответил Дикон. — Но не думал, что он тронет карту Сабины.
— Ты знал и молчал? — спросил отец.
Дикон не ответил.
Вот почему он боялся моего присутствия. Не потому, что я могла украсть его день. Потому что моё имя рядом с ним превращало красивую историю о его безупречном пути в историю о трусости.
Лунд развернул последний документ.
— Капитан Грейвс умер прошлой зимой. Но перед смертью он оставил заявление. В нём сказано, что Дикон передал ему доступ к учебному архиву.
Под шатром поднялся гул.
— Я передал пароль, — сказал Дикон. — Только пароль. Он обещал исправить мою оценку.
Мать прикрыла рот ладонью.
— Ты мог погубить людей.
— Я не знал, что будет дальше.
— Но знал, что уже делаешь неправильно, — ответила я.
Он посмотрел на меня, и в его лице впервые исчезла привычная уверенность старшего сына, которым отец хвастался в магазинах.
— Я боялся, что меня выгонят, — сказал он. — Отец повторял, что я единственный, кто чего-то добился. Я не мог вернуться домой с пустыми руками.
Отец резко отступил.
— Не смей перекладывать это на меня.
— Ты говорил, что Сабина бросила семью, потому что ей не хватило характера, — выкрикнул Дикон. — А она спасла меня. Каждый раз, когда я проваливался, она вытаскивала меня, а я делал вид, что справился сам.
Мать медленно села.
Жемчужная нить на её шее порвалась. Бусины рассыпались по настилу и покатились между белыми ботинками гостей.
Никто не наклонился их собирать.
Лунд взял микрофон.
— Церемония будет продолжена. Но вручение знака Дикону откладывается до завершения внутреннего расследования.
Дикон закрыл глаза.
Его мечта не исчезла. Она просто перестала быть красивой ложью.
— А вы? — спросил он у меня. — Вы останетесь?
— Я уже осталась достаточно надолго, чтобы спасти тебя от последствий. Больше я не стану решать за тебя.
— Что мне делать?
— Сказать правду полностью.
— Тогда я потеряю всё.
— Нет. Ты потеряешь то, что получил за молчание.
Он долго смотрел на меня, затем снял с груди золотой трезубец. Металл тихо звякнул о его ладонь.
— Я не заслужил его сегодня, — сказал он Лунду.
Командир забрал знак.
— Это первое честное решение за утро.
Отец попытался уйти, но у прохода его остановил представитель командования.
— Господин Вейл, вы должны остаться для беседы. Ваша подпись тоже есть в финансовых отчётах капитана Грейвса.
Отец резко побледнел.
Я повернулась к матери.
— Ты знала о деньгах?
Она смотрела на рассыпавшиеся бусины.
— Я знала, что отец Дикона помогал ему. Не знала, что деньги шли через военный фонд.
— И всё равно называла меня ненужной.
— Я думала, если ты исчезнешь из нашей жизни, Дикон будет выглядеть сильнее.
Это признание оказалось больнее любого оскорбления.
— А я думала, ты просто не умеешь меня любить.
Мать подняла на меня глаза.
— Возможно, я не умела любить человека, которого нельзя было уменьшить до удобного размера.
Я ничего не ответила.
На сцене началась церемония для остальных курсантов. Чёткий барабанный ритм ударил под полотнищем, и каждый звук отдавался в пустом кресле, которое мать хотела отдать кому-то другому.
Дикон подошёл ко мне, остановился на расстоянии вытянутой руки.
— Я не прошу тебя скрыть это.
— Хорошо.
— И не прошу вернуть мне трезубец.
— Это тоже хорошо.
Он снял с запястья чёрный браслет и положил его на мою ладонь.
— Ты сплела его перед моим первым отбором. Я думал, он защищал меня.
Я провела пальцем по грубым узлам.
— Он должен был напоминать тебе смотреть на карту, а не на отца.
— Теперь я понимаю.
— Понимать мало.
— Тогда я начну с показаний.
Лунд позвал его в сторону.
Дикон пошёл следом, но у самой сцены обернулся.
Не за разрешением.
За тем, чтобы я увидела: он действительно идёт сам.
Мать осталась собирать жемчужины. Одна закатилась под моё кресло. Я подняла её и положила ей на ладонь.
Она сжала бусину, но не сказала спасибо.
И это было честнее всего, что случилось с момента моего приезда.
Когда церемония закончилась, Лунд подошёл ко мне без папки.
— Машина для вас готова, — сказал он.
— Мне не нужна машина.
— Я знаю. Поэтому предложил.
Я посмотрела на его форму, на мокрый деревянный настил и на место, где Дикон оставил золотой трезубец.
— Он когда-нибудь сможет вернуться?
— Если докажет, что умеет не только носить знак, но и отвечать за решение.
Я кивнула.
На выходе я остановилась, достала из кармана стальные часы и перевернула их. На задней крышке была маленькая царапина, оставшаяся в ту ночь, когда я впервые сверяла координаты Дикона в комнате без окон.
Стрелки показывали десять минут после семи.
Под шатром снова объявили фамилию моего брата.
Дикон вышел к микрофону без золотого знака и сказал:
— Прежде чем продолжить, я должен назвать имя человека, которого моя семья заставила стоять в последнем ряду.
Я подняла голову.
И он произнёс его так, будто возвращал мне не место, а собственную жизнь: «Сабина Вейл».
Пропустили начало?
